Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919: читать начало книги онлайн

«Вы освобождены от ваших обязанностей генерального инспектора гвардии.

АЛЕКСЕЕВ».

Великий князь немедленно ответил:

«Я подал в отставку за четыре дня до вашей телеграммы.

Великий князь Павел Александрович».

Начинались унижения, удары по самолюбию. Еще не было организованного грабежа, легализованного большевиками ограбления, но в воздухе уже витал ветерок хамства. В своих бесконечных речах Керенский, брызгая слюной, не упускал ни единого случая напасть на императорскую фамилию.

– Нам больше не нужны Распутины и романовы! – кричал он перед замершей ошеломленной толпой…

3 марта, простившись – увы, навсегда – с императрицей-матерью и войсками, император, по-прежнему под надзором не упускавшей его из виду стражи, прибыл в Царское Село. Автомобиль привез его, а также его верного гофмаршала князя Василия (Валю) Долгорукова к воротам парка, к ближайшему входу во дворец. Ворота были заперты, однако караульный офицер не мог не видеть прибытия государя. Император прождал десять минут и произнес слова, переданные мне графиней Бенкендорф, матерью князя Вали Долгорукова: «Вижу, мне здесь больше нечего делать…» Наконец караульный офицер соизволил выйти и приказать открыть ворота, которые затем сразу же закрылись. Император оказался узником вместе с детьми и женой. Их встреча была волнительной. Император зашел поцеловать больных детей, а потом уединился с императрицей, и они, наконец, смогли излить друг другу свою боль и молить Бога дать им силы перенести эти первые испытания.

X

Все императорские министры, а также г-жа Вырубова, едва оправившаяся от кори, были заключены в Петропавловскую крепость, в самые темные и сырые казематы Трубецкого бастиона. К ним применялся самый строгий режим, как к приговоренным к смертной казни. В результате жестокого обхождения старик Штюрмер так разболелся, что его срочно перевели в больницу, где он не только был лишен какого бы то ни было ухода, но и подвергался издевательствам со стороны своих тюремщиков, солдат, насмехавшихся над его жестокими страданиями, избивавших его и отказывавшихся подать даже стакан воды… Видя, что он умирает, они отказали его жене в доступе к нему в камеру, несмотря на ее мольбы и слезы. И все это совершалось во имя свободы и справедливости!

Милюков, министр иностранных дел в начале революции, очень быстро стал непопулярным и вынужден был уступить свой пост министру финансов, молоденькому Терещенко, прозванному Вилли Ферреро[38], или вундеркинд. Но за недолгое время своего пребывания в должности министра Милюков успел сделать одно дурное дело. Английский король, беспокоясь за своего двоюродного брата – императора – и за его семью[39], через посредство Бьюкенена послал государю и государыне телеграмму с призывом как можно скорее выехать в Англию, где семья получит спокойное и надежное убежище. Он также добавлял, что германский кайзер поклялся не атаковать своими подводными лодками корабль, который будет перевозить императорскую семью. Что сделал Бьюкенен, получив подобную депешу, которая являлась для него приказом? Вместо того чтобы передать ее по назначению – что было его долгом, – он отправился консультироваться с Милюковым, который посоветовал ему не давать телеграмме ходу. Самая элементарная порядочность, тем более в «свободной стране», требовала передать телеграмму тому, кому она адресовалась. В своей газете «Последние новости» летом 1921 года Милюков признался, что все это правда и что сэр Джордж Бьюкенен действовал по его просьбе и «уважения к Временному правительству». Пусть каждый сам, в соответствии со своей совестью, оценит поступки этих «порядочных людей».

Жизнь августейших узников была серой и монотонной, лишенной каких-либо радостей. Ограничения были строгими. Временное правительство крайне скупо отпускало им средства. Все их письма вскрывались, доступ к телефону запрещен. Всюду стояли грубые и часто пьяные караульные. Единственным развлечением императора было колоть лед на небольшой канавке, протекающей вдоль ограды императорского парка.

Однажды, в конце марта, я приблизилась к этой решетчатой ограде, где появление императора, в компании с князем Долгоруким и приставленным к наследнику матросом Деревенько, привлекло большое количество любопытных, мужчин и женщин, особенно солдат. С сильно бьющимся сердцем, я смешалась с этой толпой и прижалась пылающим лицом к прутьям решетки. Замечания солдат, делавшиеся громко вслух, заставили меня содрогнуться.

– Ну что, Николашка, теперь лед колешь… Довольно попил нашей кровушки? Сегодня ты, папаша, лед колешь, а завтра что будет? Это тебя отвлекает от войны? А летом, когда льда не станет, чем будешь заниматься, голубчик наш? Может, дорожки песочком посыпать?..

В их смехе было что-то сатанинское. Император находился слишком близко, чтобы пропустить хотя бы слово. Он перестал работать и посмотрел на них долгим печальным взглядом. Неожиданно все смолкли. В этот момент император повернул глаза в мою сторону, заметил меня, и его горестный взгляд остановился на мне. Я скрестила руки, словно в молитве, и сосредоточила все силы, чтобы мысленно выразить ему свою преданность… Я говорила, что готова немедленно отдать жизнь для его спасения… В его дорогом взгляде я прочитала такую глубокую скорбь, что у меня перехватило дыхание от слез, за которыми – увы! – позднее последуют многочисленные другие, горькие и жгучие…

Наша жизнь в Царском сильно изменилась. Каждый день приносил новое унижение. То газеты набрасывались на великих князей и публиковали лживые и абсурдные сведения, то Временное правительство конфисковывало имущество Удельного ведомства, созданного императором Павлом I для нужд великих князей. Мы потеряли большую часть доходов. Что же касается журналистов, они использовали всевозможные уловки, чтобы проникать в еще обитаемые дворцы; а другие были тем временем захвачены и в большинстве разграблены, как дворец главнокомандующего великого князя Николая, великого князя Андрея и другие. В газетах появились интервью некоторых великих князей. Все они были лживыми, потому что великие князья будто бы одобряли революцию. Мы отдали строжайшие приказы, чтобы к нам не пропускали ни одного журналиста, и тем не менее попались на их удочку, как и другие. Однажды лакей принес великому князю визитную карточку, говоря, что некий офицер, приехавший из Пскова, просит принять его, поскольку у него имеются для нас важные известия от великой княжны Марии, дочери великого князя. Имя нам ничего не говорило, но мы были далеки от мысли, что это обман. Стоило нам увидеть этого субъекта, как мы поняли, что попали в ловушку! Молодой человек ярко выраженного семитского типа, с длинными курчавыми волосами, одетый в форму, которой он никогда не носил, бросился к нам с блокнотом и карандашом в руках. Великий князь рассердился, повернулся к нему спиной и вышел. Я некоторое время оставалась с ним, не предложив сесть, и уверяла, что нам нечего сказать, кроме того, что мы глубоко несчастны. Я выпроводила его так скоро, как смогла, а на следующий день появилось интервью на четыре столбца, в котором великий князь высказывался о государе и государыне в возмутительных выражениях. Мой бедный муж был расстроен и подавлен. Он направил протесты во все газеты, но те отказались их печатать. Только «Новое время», хотя и революционное издание в ту пору, соизволило, сильно изменив текст, сохранить эту фразу: «Мог ли я, сын императора Александра II, царя-освободителя, в подобных выражениях высказываться о моем государе?» Этим рассказом я отдаю дань уважения журналисту Михаилу Туманову, который пришел к нам и вставил это опровержение.

Великая княжна Мария приехала разделить с нами наше унылое существование, поскольку вспомогательный персонал госпиталя, признавая ее доброту и заботу, попросил ее удалиться, «не желая, – по их словам, – иметь во главе госпиталя бывшую великую княжну». В то время зародилась ее склонность к князю Сергею Путятину, приведшая к их свадьбе 6/19 сентября того же года.

Мой дорогой сын Владимир, не состоя больше на службе, занимал время сочинением стихом на русском, французском и даже английском языках! Он занимался музыкой, рисованием. Он был душой этого дома, в котором, несмотря на испытания, мы еще были счастливы, потому что нас еще не разлучили…

К этому времени – апрелю 1917 года – относится эпизод, который мог бы показаться смешным, если бы мы были расположены к веселью. В 1915 году великий князь поместил на хранение в кабинет императора свое завещание, подписанное государем и контрсигнированное

министром двора. Желая внести в него кое-какие изменения, великий князь обратился к Василию Маклакову[40], с которым был немного знаком, с просьбой забрать документ из того места, где он хранился. Маклаков любезно согласился и затребовал документ у Керенского. Последний вложил его во второй конверт и написал на нем: «Генерал-адъютанту Павлу Романову». Это было грубо, невоспитанно и лишено всякой логики, потому что, если Керенский имел возможность манипулировать завещанием великого князя, то чьим генерал-адъютантом был великий князь? Но после восхищения этим проявлением логики вообразите удивление и возмущение моего мужа, когда он увидел, что Керенский позволил себе взломать восковые печати, скреплявшие завещание, и ознакомиться с ним! Разве я не права, сказав, что расцвело царство хамов?

Министр юстиции Керенский стал военным министром и строил из себя маленького Наполеона. Он одевался в какую-то фантастическую форму и был абсолютно смешон, копируя «маленького капрала». В нашу несчастную страну хлынул весь цвет каторги, осужденные за убийства и грабежи, все политические осужденные из Сибири и со всех уголков мира. Савинков, Коллонтай, Чернов, Ленин, бабушка русской революции Брешко-Брешковская (сумасшедшая старуха), Бронштейн-Троцкий поспешили приехать и были приняты с почестями в соответствии со своими преступлениями, на вокзалах, украшенных красными флагами. Немцы настолько хорошо понимали, что эти люди довершат разрушение России, что отправили за свой счет Ленина в запломбированном вагоне, как удушающий газ. Этот вновь прибывший обосновался в особняке балерины Кшесинской, откуда на протяжении долгих месяцев возбуждал толпу, обещая ей чужие землю, дома, богатства и диктатуру пролетариата. У него было два лозунга: «Мир хижинам, война дворцам» и другой, покороче: «Грабь награбленное» (res nullius, кража украденной вещи не является преступлением). Народ упивался его словами, словно медленно действующим сладким ядом, и день за днем этот человек, оплачиваемый немцами, завоевывал все новые позиции, в то время как слабое Временное правительство их теряло.

Керенский подолгу бывал на фронте, где своим слюноточивым красноречием никак не мог убедить наступать солдат, предпочитавших выходить из своих окопов для братания с германцами. Он только и повторял, что «Без аннексий и контрибуций». Совершенно не понимая, что это означает, солдаты воображали, будто война окончена, и не скрывали своего недовольства от того, что не могут вернуться по домам. Наконец 18 июня генерал-адъютант императора Брусилов, усердный слуга Временного правительства, а ныне Советов, предпринял последнюю попытку наступления, завершившуюся катастрофой и позором Тарнополя и Калуша!

XI

В течение апреля я продолжала бродить вокруг дворца. Погода была теплая и хорошая, и августейшие узники часто выходили на прогулку. Я старалась увидеть их, но они держались далеко от ограды, и я слышала лишь злые речи толпы. Однажды вечером, в конце апреля, я увидела, как народ бежит к городской управе; я последовала за толпой и спросила у одного солдата, выглядевшего добрее прочих:

– Почему такое собрание? Что вы здесь делаете?

– Нас собрали, – ответил он, – потому что решается судьба Николая Романова и членов его семьи. Их собираются выслать в Сибирь, не держать больше в Царском.

Сильно взволнованная, я побежала домой, в дом, отделенный от управы только прудом, и рассказала своим то, что услышала. Мой муж, разволновавшись, как и я, стал меня умолять больше не смешиваться с толпой и не терзать себе сердце, потому что мы бессильны помочь. Мой дорогой великий князь! Неужели он предчувствовал, что мне понадобятся все силы моего сердца, чтобы позднее пережить нечеловеческую боль?

На каждом происходившем митинге звучала «Марсельеза». Не прекрасная «Марсельеза», которую поют во Франции и которая вела французский народ к победе. Это была мрачная, монотонная, печальная песня, печальная, как русские песни, от которых исходит смутная меланхолия и поиск страданий. Ни один митинг (а их было множество, ибо первая революция была в основном пустопорожней болтовней) не обходился без этой русифицированной «Марсельезы».

По мере того как я пишу, воспоминания выстраиваются у меня перед глазами в мрачный калейдоскоп! Однажды вечером я проходила за Большим дворцом возле Китайского мостика; я встретила взвод стрелков, шедший заступить на стражу узников. Один солдат их полка, проходивший мимо, крикнул: «Товарищи, еще один ночной наряд? Будьте спокойны, скоро мы освободим вас от этих бездельников!»

Шла весна, теплая и прекрасная, как все северные весны. Распустившиеся зеленые листья распространяли в воздухе сладкие ароматы, неизвестные в других странах. Я всегда обожала эти вечера, такие близкие к белым ночам, когда светло еще в девять часов вечера; но в тот год мое сердце было полно слез. Каждый день уносил частичку надежды, и наконец я предложила мужу уехать из страны. В это время, в конце апреля 1917 года, моя старшая дочь, графиня Крейц[41], решила выехать в Швецию с сыном, которому тогда было девять лет. Она часто приезжала ко мне в Царское и, под влиянием умных и проницательных друзей, умоляла нас уехать. «Жизнь великого князя и Владимира в опасности, – повторяла мне она, – умоляю тебя, мама, заставь их уехать, великий князь сделает все, что ты захочешь». Господи, ну почему я не послушалась моего дорогого ребенка, почему не настояла, не боролась за этот отъезд? Сегодня мы, я и девочки, не были бы печальными и несчастными обломками.

[38] Вилли Ферреро (1906–1954) – итальянский дирижер-вундеркинд, дирижировать начал в раннем возрасте, даже не зная нот. Терещенко в 1917 г. исполнился 31 год, и он действительно был слишком молод для министерского поста.

[39] Король Георг V доводился двоюродным братом и Николаю II (их матери – родные сестры, дочери датского короля; кузены внешне были поразительно похожи друг на друга), и его жене Александре Федоровне (король Эдуард VII и принцесса Алиса – отец Георга и ее мать – родные брат и сестра, дети королевы Виктории).

[40] Василий Алексеевич Маклаков (1869–1957) – адвокат, политический деятель, депутат 2-й, 3-й и 4-й Государственной думы, в марте 1917 г. председатель Юридического совещания при Временном правительстве.

[41] В настоящее время – княгиня Кудашева. (Примеч. авт.)