Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919: читать начало книги онлайн

Раздалась тысяча голосов:

– Обещаем вашему императорскому высочеству, обещаем. Батюшка великий князь, будь спокоен, ура!

И великий князь сел в свой автомобиль, немного успокоенный.

Тем не менее на следующий день, 4/17 марта, ситуация совершенно изменилась. Всех охватил бунтарский дух. Антинациональная пропаганда, поддерживаемая авантюристами из Временного правительства, глухо ворчала вокруг дворца. Я вышла с Владимиром погулять вокруг императорского дома, чтобы составить представление о состоянии умов солдат и удостовериться, что дворец в полной безопасности. У меня сжалось сердце, когда я услышала, как один казак конвоя, гарцевавший на лошади, крикнул другому:

– Что ты обо всем этом скажешь, товарищ? Мне кажется, хорошо сделано. Долго они над нами тешились, теперь наш черед…

Было видно, как менталитет людей меняется прямо на глазах. Боязливые и осторожные вчера, они стали наглыми и дерзкими сегодня. Эти несознательные существа следовали в направлении, задаваемом Временным правительством. Эти темные, опьяненные лозунгами люди, неожиданно дорвавшиеся до власти, были в глубине души мелкими, жалкими, напуганными тем, что совершили. Революцию совершила интеллигенция, и именно ей принадлежит честь расправ, убийств, грабежей, голода и всей сегодняшней разрухи. Царская власть все триста лет правления дома Романовых строила, создавала, укрепляла и обогащала страну. Такие императоры, как Петр Великий, Екатерина II и вся славная линия, последовавшая за ними, создали великую, величественную Россию, основанную на чести, силе и славе. Основой всему был Порядок, без которого страна не может жить. Любой порядок предполагает дисциплину и подчинение. И вот, едва лишь бездарности, захватившие власть, даровали все возможные свободы ради завоевания популярности и любви масс, наступление анархии, раньше или позже, стало неизбежным. Я часто размышляю над разговором, который состоялся у меня когда-то с г-ном д’Оссонвилем[36].

– Поверьте мне, дорогой друг, – говорил он мне, – порядок мстит за себя…

О Господи! Если бы всемогущий порядок мог отомстить России! Как можно было даже на мгновение поверить, что какой-то Керенский способен усмирить и удерживать массы? Толпа легко угадала, чего стоят этот паяц и его приспешники. Каким же низким должен был быть их моральный уровень, чтобы устроить в разгар войны антинациональную революцию, результатом которой стал развал русского фронта и гибель тысяч людей на фронте французском…

IX

Распространился слух, будто старый генерал Иванов идет на помощь императрице с отрядом из пятисот георгиевских кавалеров; действительно, он дошел до Колпино, где был остановлен мятежными войсками, намного более многочисленными; после этого, 3/17 марта, Временное правительство, дрожа от страха, поместило императрицу, детей и их окружение под арест. Объявить об аресте императрице пришел генерал Корнилов. Князь Путятин и генерал Гротен были арестованы в царскосельской городской управе, куда оба пришли по делам службы по поводу снабжения дворца продовольствием. Начальник дворцовой полиции полковник Герарди и граф Татищев также были арестованы, и все они были помещены в одну из царскосельских гимназий, где с ними грубо обращались, лишали пищи, а затем заточили в Петропавловскую крепость. При императрице оставили лишь обер-гофмейстерину г-жу Нарышкину, графа и графиню Бенкендорф и фрейлину графиню Гендрикову. Г-жа Вырубова, тоже больная корью, также осталась с ней. Новый военный министр Гучков назначил дворцовым комендантом штабс-ротмистра Коцебу, надеясь, что он станет настоящим тюремщиком, как тот ему и обещал; но Коцебу, к чести его, принял эту должность лишь для того, чтобы помогать узникам и смягчать их существование, насколько это было возможно. Он передавал им не прошедшие цензуру письма, сообщал содержание телефонных звонков, тайно покупал то, что было им нужно, и т. д. Поэтому, как только до Керенского дошли слухи о его благородном поведении, он удалил его из дворца, а на его место поставил своего друга, грубого Коровиченко, которого мы однажды пригласили к себе, чтобы из первых рук узнать новости о государе и его семье. Этот субъект явился по первому зову, уселся, закинув ногу на ногу, и закурил в нашем присутствии папиросу, не спросив у нас разрешения.

Сколь бы это ни были печальны подобные воспоминания, я должна вспомнить, сколько офицеров и генералов было убито в эти трагические дни. Одним из первых погиб генерал граф Густав Штакельберг, муж моей нежно любимой подруги[37]. Революционные солдаты ворвались в их дом на Миллионной и заставили генерала следовать с ними в Думу. Едва они вышли на улицу, раздался выстрел. Испуганные солдаты решили, что это погоня, и принялись палить в ответ. Граф Штакельберг побежал вдоль улицы, но солдаты застрелили его в нескольких шагах от его дома. Этот прекраснейший, благороднейший, миролюбивейший человек стал одной из первых жертв новой власти. Граф Менгден, граф Клейнмихель, генерал Шильдкнехт, инженер Валуев и множество других были замучены и убиты в начале этой революции, которую князь Львов хвастливо называл «бескровной». В тот момент говорили, что жертвами становились в первую очередь офицеры с немецкими фамилиями. В таком случае Франция не должна была бы допускать ни единой эльзасской или лотарингской фамилии.

Невозможно без отвращения думать о том, что происходило в Выборге, в Финляндии, где стоял крупный гарнизон из запасных. Солдаты и матросы убили многих адмиралов и множество офицеров. «Выборгские утопления» навечно останутся образцом кошмара. Несчастному маленькому ребенку, цеплявшемуся за отца, которого солдаты собирались сбросить в Финский залив, ударом сабли отрубили обе руки…

Лично для меня к страданиям за судьбу императорской семьи прибавилась страшная тревога за моего сына от первого брака – Александра Пистолькорса. С начала войны он стал добровольцем и был зачислен в петроградское отделение цензуры; но он хотел сражаться, добился зачисления в знаменитую Дикую дивизию и всю войну воевал с австрийцами в Карпатах. Он дошел до крайнего пункта, занятого нашими войсками, – до Турки. После двух лет лишений и боев в ужасных условиях врачи потребовали его удаления из действующей армии; в декабре 1916 года он был переведен служить к финляндскому генерал-губернатору генералу Зейну. В Гельсингфорсе его и застала два месяца спустя революция. Утром 4/17 марта – к счастью, я узнала об этом много позже – пьяные солдаты ворвались в его номер в отеле «Социетатсхус», начали оскорблять, сорвали с него погоны и ударами прикладов выгнали на улицу. Ему сказали, что отведут на площадь, чтобы расстрелять… Он поручил свою душу Богу и мысленно попрощался со всеми, кого любил. Приведенный на площадь, он увидел много других офицеров, обреченных, как и он. Их выстроили полукругом, и солдаты, с мерзкими шуточками и насмешками и с утонченной жестокостью, принялись убивать одного за другим. Мой сын, стоявший одиннадцатым из девятнадцати, видел, как упали первый, второй, третий, четвертый, пятый… В этот момент на площадь с шумом въехал автомобиль, набитый флотскими офицерами со связанными со спиной руками… Произошла жуткая сцена. Толпа пьяных от крови и вина солдат набросилась на этих несчастных и в несколько секунд растерзала их… В этот момент оставшийся неизвестным спаситель, какой-то солдат, хмурым тоном бросил застывшим на месте четырнадцати обреченным:

– А вы чего тут торчите? А ну, живо топайте в тюрьму… – И с его губ слетело грубое ругательство.

Все последовали за ним, дрожа от боязни, что этот маневр сорвется. В тюрьме их заперли в камеры, но они спаслись от ярости толпы, а через сорок восемь часов были освобождены.

Читая в газетах описание жутких гельсингфорсских сцен, где ни одна из жертв, за исключением нескольких адмиралов, не называлась поименно, я дрожала за сына. Временное правительство назначило губернатором Финляндии одного из своих лучших ораторов и, возможно, одного из редких среди них порядочных людей, кадета Родичева. Не будучи с ним знакомой, я телеграфировала ему, умоляя сообщить мне новости о сыне. Вот в точности, что он мне ответил:

«Труп Пистолькорса среди жертв не обнаружен.

РОДИЧЕВ».

Я дрожала от страха и успокоилась лишь наполовину. К счастью, едва выйдя из тюрьмы, сын отправил мне телеграмму о том, что он жив и здоров, а завтра выезжает в Петроград. Через несколько недель он вступил в английский танковый отряд под командованием полковника Локера-Лэмпсона и надел британскую форму, «не желая, – по его словам, – снова надевать погоны, данные ему императором и замаранные грязными руками».

Возобновляю свой рассказ о первых днях революции в Царском. 5/18 марта, в половине двенадцатого вечера, мы – великий князь Павел, мой сын Владимир и я – собрались в моем будуаре. Затрезвонил неизменный телефон. Я ответила; звонил Волков, камердинер императрицы, который раньше долго служил у великого князя. Он сказал мне:

– Ее императорское величество просит его императорское высочество немедленно прибыть к ней.

– Господи, что случилось? – воскликнула я.

– Успокойтесь, ваша светлость, ничего дурного, даже, скорее, хорошее: военный министр Гучков и командующий округом генерал Корнилов велели передать ее величеству, что придут ее навестить в полночь.

Удивленный этим ночным визитом, великий князь быстро приказал подать авто (два автомобиля, имевшиеся у нас в Царском, были конфискованы лишь при большевиках) и поехал в Александровский дворец, взяв с собой Владимира, поскольку считал, что оба они могут быть полезны. Разве в подобные минуты можно что бы то ни было предугадать? Я ждала, решив не ложиться до их возвращения. Они вернулись в 2.30 ночи и вот что мне рассказали. По приезде во дворец их встретили обер-гофмаршал граф Бенкендорф, Коцебу и граф Адам Замойский, чье поведение в эти дни испытаний было превосходно. Граф Замойский оставался при государыне в качестве постоянного дежурного адъютанта до возвращения императора и наверняка разделил бы с ними их заключение, если бы позволило Временное правительство. Великий князь немедленно прошел к императрице, которая была одна, в платье сестры милосердия, абсолютно спокойная. Она повторила ему, что Гучков и Корнилов, проводящие инспекцию царскосельского гарнизона, попросили ее принять их в полночь. Она сочла невозможным отказать, несмотря на свое совершенно естественное отвращение к встречам с подобными людьми. Великий князь пробыл с ней два часа. Наконец около 1.30 ночи – мое личное впечатление, что они нарочно заставили императрицу ждать, чтобы унизить ее, – Гучкова и Корнилова провели к ее величеству.

Великий князь нашел обоих отвратительными на вид, антипатичными до крайной степени. Лживый бегающий взгляд Гучкова скрывали черные очки, тогда как Корнилов, ярко выраженного калмыцкого типа, смотрел в пол. Вид у обоих был сильно смущенный. Наконец Гучков решился спросить императрицу, есть ли у нее какие-либо пожелания?

– Да, – ответила она, – прежде всего я прошу вас освободить невиновных, которых вы увели из дворца и которые находятся под арестом в гимназии (князя Путятина, Гротена, Герарди, Татищева и др.), затем я прошу, чтобы мой госпиталь ни в чем не нуждался и продолжал работать.

Эта благородная женщина ничего не просила для себя… Когда Гучков и Корнилов уходили, великий князь немного прошел вместе с ними.

– Ее императорское величество не призналась в том, – сказал он, – что ей доставляет крайние неудобства стража, окружающая дворец. На протяжении сорока восьми часов эти люди кричат, поют, позволяют себе открывать двери и заглядывают внутрь. Не угодно ли вам будет призвать ваших солдат к порядку и приличиям? Они себе черт знает что позволяют!

Оба пообещали отчитать охрану (Временное правительство, не имея никакой реальной силы, могло лишь уговаривать). Гучков и Корнилов ушли, а великий князь не пожелал пожать им руки.

На следующий день великий князь отправил Гучкову прошение о своей отставке с должности генерального инспектора гвардии, а Владимир – из лейб-гвардии Гусарского полка, где он был поручиком. Им было противно служить этим вновь пришедшим. И они правильно поступили, потому что через три дня генерал Алексеев, который после того, как на протяжении войны был ближайшим сподвижником императора, оставался сейчас на своем посту в Могилеве и полностью перешел на сторону Временного правительства, прислал великому князю следующую телеграмму:

[36] Очевидно, имеется в виду Отенен Поль-Габриэль де Клерон, граф д’О ссонвиль (1843–1924) – французский политический деятель, писатель и историк культуры.

[37] Граф Густав Эрнестович Штакельберг (1853–1917) – генерал-лейтенант в отставке, женат на Фекле Павловне Шуваловой (1863–1939).