Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919: читать начало книги онлайн

Эти образованные, хорошо воспитанные молодые люди трепетали перед хамами, которыми командовали… Разве такое возможно и нормально? Разве подобное положение вещей не должно было привести к катастрофе?

Незадолго до нашего ареста великая княжна Мария, жившая у нас, заключила помолвку с князем Сергеем Путятиным, другом Владимира (который много способствовал этому союзу). Дата их свадьбы, назначенной на 6/19 сентября, день рождения ее брата Дмитрия, изгнанного в Персию, приближалась. Все мольбы и демарши, предпринимавшиеся для того, чтобы получить для великого князя разрешение присутствовать на свадьбе сестры, были тщетны. Керенский и Савинков, у которых были каменные сердца, остались глухи ко всем мольбам. Новобрачным позволили только приехать поцеловать нас после церемонии, состоявшейся в прекрасном Павловском дворце, в присутствии греческой королевы Ольги, вдовы великого князя Константина, жены князя императорской крови Иоанна – дочери сербского короля Петра I – и нескольких друзей. Великий князь был огорчен, что не может быть с дочерью в такой торжественный день. Тем не менее он был счастлив знать, что она больше не одна, что рядом с нею есть муж, который ее защитит. И еще для нее было удачей отказаться на время от великокняжеского титула и фамилии Романова.

Единственной, кто еще мог раздобыть пропуска, чтобы повидаться с нами, была моя дочь Марианна. Благодаря своей красоте и ловкости она сумела познакомиться с Кузьминым, который в нее безумно влюбился. Рискуя навлечь на себя гнев со стороны Керенского, он выдавал ей столько разрешений, сколько она хотела. С нею к нам попадало немного свежего воздуха и новости о событиях дня. Опять-таки она подтолкнула Кузьмина ускорить наше освобождение. Кузьмин отправился к Керенскому и убедил его, что солдаты устали нас сторожить, что они хотят уйти. Как всегда трусливый перед силой и наглый с безоружными, Керенский уступил, и Кузьмин, светясь от счастья, пришел нам объявить, что мы свободны и что солдаты в течение часа покинут дворец. Как только нам снова подключили телефон, оператор, которого я ни разу не видела, сказал мне:

– Наконец, ваша светлость, эти мерзавцы вернули вам свободу и телефон. Мы так за вас переживали и беспокоились!

Ущерб, который нам предстояло исправлять, был значительным. Комната, выделенная солдатам под караульное помещение, и другая, переоборудованная в столовую, превратились в настоящие источники инфекции. Клумбы в саду были вытоптаны, розовые кусты поломаны. С деревьев уныло свисали куски ободранной коры. Прекрасная черная кованая решетка с вензелями великого князя из позолоченной бронзы, увенчанными императорской короной, носила следы усилий, прилагавшихся, чтобы выломать короны. Но они держались твердо, несмотря на явные попытки их снять; а вот листья акаций и декор на фонарях были сломаны и украдены. Надо было бежать из Царского тогда, сразу после освобождения, после первого предупреждения, показывавшего, что даже великий князь Павел, в прошлом такой популярный в войсках, которого до сих пор не тревожили, больше не был в безопасности… И случаев бежать у нас было предостаточно! Многие верные офицеры, приводимые моим сыном Александром, предлагали свои услуги в организации нашего побега. Один из них, по фамилии Бриггер, которого прежде я встречала у молодых Юсуповых, по собственной инициативе пришел к великому князю и сказал:

– Ваше высочество, опасность для вас и ваших близких увеличивается с каждым днем. Я летчик, и мой командир, полковник Сикорский, изобретатель «Ильи Муромца», в курсе моих планов. Однажды ночью я сяду на одну из лужаек царскосельского парка, которую мы выберем вместе с вами. Вы прибудете туда с княгиней, вашими тремя детьми и небольшим багажом. Мой самолет – это настоящая комната с креслами. Через четыре часа мы будем в Стокгольме…

Великий князь с грустью посмотрел на него.

– Дорогой друг, – сказал он ему, – я тронут до глубины сердца, но то, что вы мне предлагаете, это какой-то Жюль Верн! Как, по-вашему, мы могли бы исчезнуть так, что никто не заметил малейших наших приготовлений? За нами следят, шпионят, присматривают наши слуги. Нас схватили бы с поличным, и наша участь, и ваша тоже, была бы много хуже, чем сейчас…

Бриггер ушел расстроенный. Миссия, возложенная на него Сикорским, провалилась. После этого визита я видела его еще лишь раз; два месяца спустя он бежал от большевистского нашествия. Что же касается Сикорского, русский подданный, но поляк по национальности, он вернулся к себе на родину и сейчас там является прославленным командующим одной из армий[45].

Итак, мы остались в Царском, ожидая чуда с небес, то есть прихода лучших дней… но каждый день становился все ужаснее и страшнее…

XV

После чудесного лета наступила теплая осень, солнечная и светлая. Мы почти все время проводили в саду, где я ради развлечения собирала опавшие листья. Тем самым я, через сильную физическую усталость, успокаивала свои нервы. С наступлением вечера мой любимый муж читал нам вслух в розовой гостиной, где я собрала все свои любимые безделушки. Спокойствие нашей жизни было лишь однажды нарушено свадьбой моей дочери Марианны 17/30 октября 1917 года с графом Николаем Зарнекау. Церемония состоялась в Знаменской церкви, потом гости приехали к нам. Новобрачные отправились в Киев, откуда три недели спустя вернулись с огромными трудностями. Я выезжала в город лишь для того, чтобы навестить мать, сестру и племянниц. Поездка по железной дороге превратилась в настоящую пытку. Разнузданные солдаты расположились в первом классе и оскорбляли дам, пытавшихся сесть. Стекла в вагонах были выбиты, обивка сидений содрана. Большое сокращение количества вагонов из-за нехватки топлива вынуждало путешествующих стоять, прижавшись друг к другу.

В городе извозчики запрашивали безумные цены. Не осталось ни одного городового, чтобы поддерживать порядок. Я больше не осмеливалась ездить на автомобиле из опасения, что на улице машину реквизируют. Мы жили в страхе, неуверенности, неопределенности… В Петрограде партия крайних увеличивалась, и многочисленные признаки позволяли предположить ее силу. Большевистские агенты были повсюду. На вокзалах, на всех углах улиц люди заговаривали с прохожими, не боясь возбуждать их против Временного правительства, критикуя его на тысячу ладов. Должна признаться, что моя личная ненависть к правительству, воплощенному для меня в Савинкове и Керенском, побуждала весьма снисходительно прислушиваться к подобным опасным речам. Короче, в последних числах октября разошелся слух, что большевики собрали свои силы, перебили в Петрограде кадетский корпус и женский батальон, посадили в тюрьму министров Временного правительства, и только Керенский убежал в Гатчину, а Савинков в Псков. Говорили, будто министр иностранных дел Терещенко, арестованный большевиками и отправленный в Петропавловскую крепость, встретился там с царским министром юстиции Щегловитовым, который сказал ему:

– Вот и вы, Михаил Иванович! Вот уж действительно, стоило пожертвовать пять миллионов рублей на революцию, чтобы попасть сюда! Сказали бы мне, что хотите побывать здесь, я бы посадил вас бесплатно…

29 октября/ll ноября в Царском царило большое оживление. В него вошли казачьи полки, раздававшие объявления с призывами к населению сохранять спокойствие и оказывать поддержку правительству. По дороге, идущей вдоль решетки нашего дворца, на всей скорости скакали галопом конные эстафеты. Ближе к вечеру послышалась глухая канонада, которая прекратилась с рассветом. Утром 30 октября/12 ноября, в солнечную ясную погоду, канонада возобновилась еще мощнее и ближе, чем накануне. Вдруг, около полудня, одновременно начали звонить колокола церквей Царского. Пушечная стрельба, смешивавшаяся с колокольным звоном, наводила на мысли о борьбе добра со злом… Увы, победило зло. Колокола замолчали, а канонада становилась все сильнее. Я была с девочками в саду и увидела Владимира в открытом окне второго этажа.

– Мама, – сказал он мне, – посмотри на золотой крест над собором Святой Екатерины. Как он блестит! Солнце направило на него все свои лучи! Сколько бы пушки ни гремели, рано или поздно победит Крест…

Как прекрасен был в тот момент мой сын, произнося эти слова!.. Я видела, что им овладело божественное вдохновение. Увы! Наш Господь приготовил крест и ему…

Внезапно над нашими головами прогремел громкий взрыв. Задрожали стекла в окнах дома. Мы инстинктивно пригнулись, словно желая избежать удара. Управляющий делами великого князя, артиллерист полковник Петроков, сказал мне:

– Ваша светлость, это неблагоразумно. Вас в любой момент могут убить. К тому же нет никаких сомнений в том, что большевики окажутся победителями. Мне только что сообщили, что казаки отступили, а Керенский, который был здесь утром, трусливо удрал на автомобиле… В данный момент хозяевами Царского, очевидно, являются большевики.

Действительно, канонада постепенно стихала, около шести часов она совершенно прекратилась. В девять часов вечера полковник Петроков сообщил нам, что большевики в Царском и заняли дворец великой княгини Марии Павловны, вдовы великого князя Владимира, напротив нашего. Это была тревожная ночь. Я просыпалась и вздрагивала от малейшего шума, но нас оставили в покое.

На следующий день, 31 октября/13 ноября, около четырех часов, я была в парке с моим сыном Александром, который приехал нас проведать 29-го и теперь не мог уехать. Вдруг мы увидели отряд солдат, матросов и красногвардейцев (вооруженных рабочих) под командованием военного, направляющийся мерным шагом к нашему дому. Меня охватила безумная тревога. Я побежала к мужу, который пил чай в большой столовой зале, и одновременно двое лакеев, бледные и перепуганные, вошли со стороны служебных помещений.

– Ваше императорское высочество, большевики здесь, они устроили обыск и ищут оружие.

Великий князь остался спокоен. Он позвал к себе старшего.

– Что вам угодно? – спросил великий князь.

– У меня приказ произвести у вас обыск и изъять все оружие, которое мы найдем.

– В таком случае действуйте, – сказал великий князь, понимавший бессмысленность сопротивления.

Я рассматривала вновь вошедшего. Среднего роста, худощавый, черные курчавые волосы, нос с горбинкой, короткая острая бородка, маленькие глазки, очень бледное лицо. Ярко выраженный еврейский тип. Фамилия его был Георгенбергер. Он позвал одного из своих людей и приказал начинать обыск. Четырнадцать матросов и солдат стали всюду рыться.

У великого князя была превосходная коллекция сабель и шпаг всех времен и видов. Лучшие образцы из Толедо соседствовали с кирасирскими палашами времен Екатерины Великой с выгравированными на них изображениями Богоматери. Все это беспорядочно засовывалось в мешок. Забрали четыре или пять табельных револьверов и браунингов разных калибров. После короткого визита ко мне перешли в комнаты Владимира, где тоже обнаружили кучу оружия. Когда солдаты хотели забрать его боевую саблю с красивым драконом на рукоятке, Владимир сказал им:

– Товарищи, эту саблю с драконом мне дали на войне за храбрость. Оставьте мне ее.

Солдаты молча протянули ему саблю и вышли. Владимир был в восторге, потому что они забыли заглянуть в ящик его ночного столика, где на самом виду, возле Евангелия, лежал браунинг. Зайдя в комнату бонны девочек, нашей дорогой бургиньонки Жаклин Теро, они заметили на стене цветную гравюру, изображавшую Николая II, и рядом другую, с маршалом Жоффром. Они сорвали портрет императора и хотели так же поступить с Жоффром, но не на ту нарвались! Жаклин решительно воспротивилась этому и, худо-бедно изъясняясь по-русски, сказала им:

[45] Ошибка мемуаристки: автор путает русского инженера-авиаконструктора Игоря Ивановича Сикорского с польским генералом Владиславом Сикорским, который никогда не был российским подданным. Игорь Сикорский после революции эмигрировал в США, где занимался разработкой самолетов и вертолетов. Владислав Сикорский действительно командовал 5-й польской армией во время битвы за Варшаву в 1920 г. (см. его воспоминания: Сикорский В. Война Польши против Советской России. 1919–1921. М.: Центрполиграф, 2022). В дальнейшем он стал министром обороны и премьером польского правительства в изгнании во время Второй мировой войны.