Воспоминания о России. Страницы жизни морганатической супруги Павла Александровича. 1916—1919: читать начало книги онлайн

Около половины двенадцатого вечера вся семья: моя мать, моя сестра, мои племянницы и мой сын Александр – сели в поезд на город, а я, ложась в постель, даже не догадывалась, какую новость получу по пробуждении. В восемь часов утра в день Рождества горничная вошла ко мне с запиской с пометой «срочно» от моей дочери Марианны. Она признавалась мне, что в день отъезда Дмитрия не сумела устоять перед желанием в последний раз проститься с ним и в час ночи, то есть за час до его отъезда, нарушила приказ и проникла в апартаменты молодого великого князя[21]. Она оставалась с ним, проводила до двери его дома, который он покидал навсегда, и вернулась к себе. На следующий день, 24 декабря, по возвращении из Царского, по приказу министра внутренних дел Протопопова моя дочь была арестована, а ее корреспонденция была крайне грубо осмотрена. Она писала мне через доверенное лицо, чтобы я не волновалась, что она ни в чем не испытывает недостатка и собирается воспользоваться этими несколькими днями вынужденного отдыха, чтобы заняться своим здоровьем. Я немедленно поставила в известность великого князя, и мы, великая княжна Мария и я, решили отправиться на автомобиле в Петроград повидать Марианну и остаться с ней. Приехав на Театральную площадь, 8, где жила моя дочь, мы наткнулись на двух часовых, которые пропустили нас, записав наши имена. Мы нашли у Марианны весь Петербург! Едва знакомые с нею дамы приходили выразить ей свою симпатию. Находившиеся в отпуске офицеры целовали ей руку. Никто не понимал суровой меры против нее, чья вина заключалась лишь в том, что она пожала руку отправляющемуся в изгнание другу. Моя дочь приняла, очевидно, человек шестьдесят, пришедших к ней в знак протеста! Уверена, что приказ пропускать входящих был отдан только для того, чтобы записывать имена визитеров, которые тем самым становились подозрительными. Два дня спустя, по настояниям моего старшего сына и других лиц, Протопопов вернул ей свободу, что доказывает, что этот бессмысленный арест исходил не от государя и государыни, а был личной инициативой министра.

А ведь подобные мелочи вырывали пропасть между монархами и обществом… Сегодня каждый из нас отдал бы оставшиеся дни жизни, чтобы ничего этого не было, чтобы император и императрица были живы и царствовали для нашего всеобщего блага, чтобы красный кошмар, сдавивший и душащий умирающую Россию, превратился в дурной сон…

После отъезда Дмитрия отношения великого князя с императором и императрицей стали напряженными. Его больше не приглашали на чай, а визиты великого князя были посвящены исключительно служебным вопросам. Их величества, похоже, сердились на него за просьбу о помиловании для сына, а великий князь был обижен ответом на полях прошения.

Так прошел январь, и можно сказать, что дела ухудшались с каждым днем. Даже в газетах, несмотря на цензуру, чувствовалось глухое недовольство. Революционная пропаганда в резервных полках ширилась день ото дня. Английское посольство по приказу Ллойд Джорджа[22]стало очагом пропаганды. Либералы – князь Львов, Милюков, Родзянко, Маклаков, Гучков и другие – постоянно бывали там. Именно в английском посольстве было принято решение оставить легальные способы действий и свернуть на революционный путь. Следует сказать, что при этом сэр Джордж Бьюкенен, английский посол в Петрограде, утолял свои личные обиды. Император не любил его и держался с ним все более и более холодно, особенно с тех пор, как английский посол сблизился с его личными врагами. Когда сэр Джордж в последний раз испросил аудиенцию, император оставил его стоять, не предложив сесть. Бьюкенен поклялся отомстить, а так как он был очень тесно связан с одной молодой великокняжеской четой, ему пришла в голову мысль устроить дворцовый переворот… Но события зашли дальше его предположений, и он, вместе с леди Джорджиной[23], без малейшего стыда отвернулись от падших былых друзей. В Петербурге рассказывали, будто в начале революции Ллойд Джордж, узнав о падении монархии в России, сказал, потирая руки: «Одна из целей Англии в войне достигнута…» Такой странной союзницей была Великобритания, которой следовало всегда опасаться, поскольку враждебность Англии красной нитью проходит через историю России на протяжении трех веков. На Балтийском море она закрывала ей датские порты. На Черном море препятствовала доступу к Дарданеллам. В Сан-Стефано Россия пыталась получить выход в Средиземное море, Англия же приложила все усилия, чтобы Берлинский трактат[24] лишил ее этой надежды, создав Румелию.

Наконец, Россия обратила взоры на Дальний Восток. Она построили великий Транссиб, она основала Владивосток и Порт-Артур. Англия же спровоцировала Русско-японскую войну, катастрофическую для нашей бедной страны. А теперь! Разве не Великобритании с Ллойд Джорджем и Робертом Хорном[25] мы обязаны продолжением красной агонии? Она намеренно поддерживает антирусское интернациональное правительство, известное под названием советского, чтобы не позволить настоящей, национальной России возродиться и подняться. В качестве предлога они выдвигают необходимость торговых связей, и сэр Роберт Хорн сказал по этому поводу:

– Мы знаем, что русское золото – это ворованное золото, золото, запачканное кровью, но оно все равно остается золотом, и мы с удовольствием принимаем его.

Я счастлива, что могу воздать должное г-ну Палеологу, послу Франции в России: он был честным и верным до конца. Его положение в ту пору было очень деликатным. Из Парижа он получал официальные приказы во всем поддерживать политику своего английского коллеги. Тем не менее он отдавал себе отчет в том, что эта политика противоречит французским интересам. Я давно с ним знакома, и его с великим князем и со мной связывали узы искренней дружбы. Он был вынужден лавировать между своим английским коллегой и своими личными убеждениями и пытался всеми способами уладить дела наилучшим образом. Он часто приезжал на автомобиле к нам в Царское на ужин, и на одном из таких ужинов г-жа Вырубова передала ему слова императора:

– Скажите французскому послу, что эта ужасная война нуждается в искупительной жертве и что этой жертвой стану я…

4 февраля, в годовщину смерти великого князя Владимира[26], а также великого князя Сергея[27], убитого в Москве в 1905 году по наущению и под руководством Савинкова (того самого Савинкова, которого так пышно встречают в Париже самые красивые женщины и самые замкнутые общества, какая ошибка!), так вот, 4 февраля мы отправились в Петропавловскую крепость в Петрограде на поминальную службу по обоим великим князьям. После церемонии мы обедали у вдовы великого князя Владимира[28], которая через несколько дней уезжала на Кавказ, откуда позднее смогла бежать во время большевистской революции на итальянском пароходе. После обеда великая княгиня заговорила в унисон со всеми недовольными и всеми людьми, озлобленными на государя и государыню. Она щадила императора, но императрица, отношения с которой у нее никогда не были хорошими, была в ее глазах средоточием недостатков. Она не стеснялась об этом говорить. Она тоже подписала прошение о помиловании великого князя Дмитрия и считала отказ императора личным оскорблением. Угрожающие дерзкие голоса слышались со всех сторон, и теперь становится понятно, насколько трудно было нашим государю и государыне бороться с этой усиливающейся враждебностью, основывающейся на серии недоразумений и злой воле части русского общества.

Одна знатная дама, княгиня В.[29], позволила себе написать императрице неслыханное по дерзости письмо. Я видела это письмо, написанное неровным торопливым почерком на листках, вырванных из блокнота. В числе прочего она написала: «Оставьте нас, вы для нас иностранка…» Совершенно естественно, что императрица почувствовала себя смертельно обиженной, она, кто все свое царствование, особенно во время обеих войн, не переставала расточать своему народу заботы и щедроты, которая, в конце концов, в течение двадцати трех лет была русской государыней.

V

Заседания Думы становились все более бурными. Там не стеснялись обвинять правительство, постоянно метя в государя через критику его министров. Мы жили совершенно уединенно, в спокойном Царском, поскольку назначение инспектором гвардии давало великому князю возможность жить там, где он пожелает, однако были в курсе происходившего опасного развития событий, а чтение газет делало нас нервными и встревоженными. Продовольственное снабжение Петербурга становилось все более и более редким. «Хвосты» у булочных в сильные морозы вызывали народный ропот. Все это революционеры тщательно готовили заблаговременно.

Император находился в Ставке, и мы приближались к роковым дням конца февраля. Уже 23 февраля, на шумном заседании Думы, Шингарев и Скобелев, один кадет, другой эсер[30], кричали и настаивали на отставке правительства, не способного накормить народ. Правительство бездействовало, не ездило в Думу и, казалось, игнорировало ее.

24 февраля /9 марта разразились забастовки, и рабочие массами высыпали на улицы, но все было спокойно, и народ, как добрый ребенок, шутил и смеялся с отрядами казаков, патрулировавших город. В этот день появилось красное знамя, эта мерзкая тряпка. Несмотря на эти признаки, сообщавшиеся нам по телефону, газеты не писали ни о стачках, ни о начинавшихся беспорядках. 25 февраля раздались крамольные призывы «Долой правительство!» и первые ружейные выстрелы. На некоторых улицах возникли беспорядки, подавленные войсками, еще верными правительству; но уже 26 февраля/11 марта, в воскресенье, начались настоящие бои. Полки стояли твердо, и вечером нам телефонировали, что все спокойно и что по улицам передвигаются одни лишь патрули.

В понедельник, 27/12, полное отсутствие газет вызвало у нас предчувствие самого худшего. В Царском мы не испытывали недостатка ни в чем, но в Петрограде не хватало хлеба. Все это, повторяю, было организовано революционерами. Мои дочери телефонировали мне из города, где стрельба все усиливалась, а войска начали переходить на сторону бунтовщиков. Около двух часов из Петрограда приехал некий Иванов, клерк у нотариуса, честолюбивый молодой человек. Я его знала потому, что мы вместе работали в комитете помощи нашим военнопленным, я была председателем комитета, а он вице-председателем. Я расскажу о нем позже. Он приехал сообщить нам о важности момента и умолять великого князя как можно скорее вызвать императора из Могилева.

– Еще ничего не потеряно, – сказал он. – Если бы император появился на белом коне у Нарвской заставы и триумфально въехал в город, положение было бы спасено. Как вы можете быть такими спокойными?

В этот момент вошел князь Михаил Путятин, управляющий царскосельским дворцом. Все вместе мы решили, что император наверняка в курсе ситуации, что он знает, что ему следует делать, и лучше предоставить ему свободу действий. Увы! увы! были ли мы правы?

Снова зазвонил телефон. Восставшие взяли штурмом арсенал, и в этот момент мы почувствовали, что земля под нашими ногами задрожала. Тюрьмы были открыты, и все каторжники стали во главе движения. К концу дня 27/12 в руки революционеров перешла Петропавловская крепость. Мало-помалу полки переходили на сторону наших врагов, и в Царском рассказывали, что 1-й стрелковый, расквартированный в этом городе, выступил, чтобы присоединиться к мятежникам. 28 февраля/13 марта были подожжены Дворец правосудия, квартальные участки полиции, дом министра двора графа Фредерикса! Тем временем правительство не нашло иного решения, кроме как объявить о роспуске Думы до Пасхи. Оно имело на этом указе подпись императора, по-прежнему находившегося в Ставке. Другой указ, изданный революционерами, сообщал, что «Государственной думе не расходиться, всем депутатам оставаться на своих местах». Родзянко, один из главарей мятежников и один из главных ответственных за бедствия России, решил известить императора и командование армией о серьезности положения и потребовать назначения главой правительства лица, пользующегося доверием народа. Дума все дальше заходила в своей революционной дерзости. Она сформировала Комитет общественной безопасности из Родзянко, Керенского, Шульгина, Милюкова, Чхеидзе и других зачинщиков беспорядков, которые действовали заодно с возникшим вскоре Советом рабочих депутатов.

Во вторник, 28 февраля/13 марта, около десяти часов вечера мне позвонил по телефону посол Франции. «Я беспокоюсь за вас, дорогой друг, – сказал он мне, – здесь ад, повсюду стрельба! У вас, в Царском, спокойно?» Я ему ответила, что у нас царит полнейшее спокойствие. Я посмотрела в окно: чистое голубое небо, под лучами солнца тысячей огнем искрился снег; никакой внешний шум снаружи не нарушал покоя природы… но это продолжалось недолго.

После обеда я вышла в любимую мною маленькую Знаменскую церковь, где в течение всей войны я ежедневно черпала немного надежды и успокаивала тревоги. Я отметила необычное возбуждение. Неряшливо одетые солдаты, в сдвинутых на затылок фуражках, засунув руки в карманы, прогуливались группками и смеялись. Рабочие ходили со свирепыми лицами. С сжимающимся сердцем я сразу же вернулась, спеша скорее увидеть великого князя и моих детей. Великого князя я нашла в крайней тревоге. Неизвестность о судьбе императора, которого он любил, не давала ему покоя. Он ходил по своему кабинету и нервно теребил ус. Он спрашивал себя, не стоит ли ему поехать к императрице, которую не видел после отъезда сына, когда телефонный звонок из дворца сообщил великому князю, что императрица просит его прибыть немедленно. Было четыре часа. Как только автомобиль домчал его до места, он через несколько мгновений был приглашен к государыне. Она приняла его плохо. Спросив о подробностях происходящего в Петрограде, она довольно жестко сказала ему, что если бы императорская фамилия поддерживала императора вместо того, чтобы давать ему дурные советы, ничего из случившегося не произошло бы. Великий князь ответил, что ни император, ни она не имеют права сомневаться в его верности и преданности, что сейчас не время вспоминать старые раздоры, необходимо во что бы то ни стало, чтобы император возвратился как можно скорее. Императрица ответила, что он вернется завтра утром, 1/14 марта. Великий князь пообещал ей встретить его на вокзале и попрощался с императрицей, удостоверившись, что ни ей, ни детям, которые все болели, не угрожает никакой опасности и что их надежно охраняют.

Около семи часов вечера прошел слух, что угрожающая возбужденная толпа рабочих оставила фабрики Колпино и направляется в Царское. Немного испугавшись, мы решили, что великий князь и я отправимся к вдове нашего посланника в Персии, г-же Шпейер, другу, которая три года работала в моей благотворительной мастерской и которая, ввиду возможных беспорядков, часто предлагала мне свое гостеприимство. Владимир, две мои дочери и их бонна-француженка Жаклин должны были отправиться к г-ну и г-же Михайловым, которые постарались принять их как можно лучше и устроить им праздник. Мы покинули дом около девяти часов вечера. По улицам ходили патрули с белыми повязками на левой руке. Мы не знали, остались ли еще верные войска или все перешли на сторону восставших. Наш автомобиль несколько раз останавливали, но, видя в нем великого князя, козыряли ему и пропускали. Г-жа Шпейер уступила нам свою спальню, и не было таких знаков внимания и предупредительности, которых она бы нам не оказала, пока мы находились под ее крышей. Мы почти не спали, время от времени слышались выстрелы, и я воображала себе наш дворец в огне, а все прекрасные коллекции разграбленными и разгромленными. Увы, позднее, после высылки императора в Тобольск, когда ничто больше не удерживало нас в Царском, именно эти коллекции, эти богатства погубили нас, потому что, вместо того чтобы убежать, пока еще было время, мы оставались прикованными к этим дорогим для нас предметам. Могла ли я догадываться, что самое ценное, самое любимое мое сокровище, жизнь великого князя и Владимира, будет принесено в жертву? Могла ли я поверить, что русский народ поднимет святотатственные руки на невинных?

Назавтра, в восемь часов утра, за великим князем приехал автомобиль, чтобы отвезти его в императорский павильон на встречу с государем, который должен был прибыть в половине девятого. Прождав некоторое время, великий князь вернулся к г-же Шпейер крайне встревоженный: император не приехал! На полпути между Могилевом и Царским Селом революционеры во главе с Бубликовым остановили императорский поезд и направили его на Псков. Подумать только, что этот самый Бубликов, еще один подлый убийца императора, сегодня безнаказанно разгуливает по Парижу, посещает группы антибольшевистских эмигрантов, и среди русских не находится ни одного, кто швырнул бы ему в физиономию наше презрение.

Мы вернулись в свой дом около одиннадцати часов утра. Я удивилась, найдя наш дворец на месте, слуг в ливреях, а коллекции нетронутыми. Девочки провели у Михайловых еще два дня. Они покидали дом в слезах, а вернулись счастливыми тем, что они называли приключением.

Тем временем в Петрограде произошли важные события. Таврический дворец, в котором заседала Дума, был полон. Офицеры и солдаты переходили на сторону мятежников и являлись предложить им свои услуги. Даже один из членов императорской фамилии, великий князь X, пришел во главе своего полка предоставить себя в распоряжение мятежников[31] и больше часа ждал во дворе, пока Родзянко соблаговолит принять его и пожать ему руку. Вернувшись домой, этот великий князь приказал вывесить на крыше своего дворца красный флаг.

Бывшие министры Штюрмер, Горемыкин, Щегловитов, Сухомлинов, генерал Курлов, митрополит Питирим были приведены в Думу, помятые, получая пинки и оскорбления. Не могли найти Протопопова, который спрятался, но на следующий день сдался сам. Графиню Клейнмихель, чей салон был центром общества и дипломатического корпуса, грубо притащили в Думу, а ее дом разгромили и разграбили. Елену Нарышкину, урожденную графиню Толь, проживавшую в отеле «Астория», привезли в Думу в крытом автомобиле. Обеих продержали там под стражей в течение двадцати четырех часов.

Около четырех часов пополудни, все еще 1/14 марта, к нам приехали князь Михаил Путятин, г-н Бирюков, служивший в Министерстве двора, и тот самый Иванов, о котором я упоминала выше. На пишущей машинке Владимира напечатали манифест, которым император даровал конституцию. Великий князь считал, что ради спасения трона необходимо предпринять все, следует выбросить балласт… Составив манифест, князь Путятин побежал во дворец и поручил генералу Гротену, помощнику дворцового коменданта, попросить императрицу подписать его в отсутствие императора, до его прибытия. Нельзя было терять ни минуты. Несмотря на мольбы Гротена, который, говорят, даже стал перед ней на колени, императрица отказалась поставить свою подпись. Тогда великий князь Павел срочно подписал документ, и Иванов увез его в Петроград, где получил подписи великих князей Михаила Александровича и Кирилла Владимировича. Этот манифест был сразу же отнесен в Думу и передан Милюкову, который пробежал его глазами, убрал в портфель и сказал:

– Интересный документ.

Должно быть, он прячет его по сей день, потому что эта важная в тот момент бумага никогда не была оглашена. К несчастью, судьбе было угодно, чтобы документ этот попал в руки человека столь мало щепетильного, как Милюков. Один факт, который я расскажу дальше, докажет, насколько этот человек лишен какой бы то ни было порядочности.

Отправляя манифест в Думу, великий князь написал Родзянко, что знал его прежде, что, будучи из хорошей семьи, он, кажется, не лишен чувства верности. В своем письме великий князь умолял его предпринять все, чтобы попытаться спасти императора, о котором ничего не было известно, кроме как то, что его поезд вынужден был отправиться со станции Дно обратно во Псков. Камергер двора Родзянко никогда не подтверждал получения этого письма. Впрочем, все его поведение во время революции было отвратительно. Покинутый всеми, он ныне проживает в Сербии, говоря о себе самом, что он «разлагающийся политический труп».

В тот день я написала императрице, чтобы сказать, что в эти дни испытаний я всем сердцем с ней, и спросила новости о ее детях, которые все тяжело болели корью, с температурой тридцать девять градусов. В ответе, написанном карандашом, по-русски, она поблагодарила меня за преданность, сообщила новости о детях и добавила: «Я ничего о нем не знаю» (об императоре). И закончила, положившись на божественное милосердие.

[21] Существует версия, что Марианна Эриковна Дерфельден, урожденная Пистолькорс (1890–1976), была любовницей великого князя Дмитрия (во всяком случае, их связывали как минимум дружеские отношения) и участвовала вместе с ним в убийстве Распутина.

[22] Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945) – премьер-министр Великобритании с 6 декабря 1916 г.

[23] Джорджина Мериел, урожд. Батхерст (1863–1922), жена Дж. Бьюкенена.

[24] Сан-Стефанский предварительный мирный договор завершил Русско-турецкую войну 1877–1878 гг. По настоянию враждебных России западных держав был созван Берлинский конгресс для заключения окончательного мирного договора между Российской и Османской империями, и условия этого договора были для России значительно менее выгодными, чем условия договора Сан-Стефанского. В частности, Южная Болгария не получила независимость, а была преобразована в автономную турецкую провинцию Румелия.

[25] Ллойд Джордж оставался на посту премьер-министра до 1922 г. Роберт Хорн (1871–1940), британский политический деятель, в 1921–1922 гг. – канцлер казначейства; в этом качестве подписал англо-советское торговое соглашение, первое признание Великобританией Советской России.

[26] Владимир Александрович (1847–1909) – великий князь, третий сын Александра II, старший брат мужа автора.

[27] Сергей Александрович (1857–1905) – великий князь, пятый сын Александра II. Московский губернатор и командующий войсками Московского военного округа, имел репутацию крайнего реакционера, клерикала и антисемита и поэтому являлся для революционеров и либералов одним из наиболее ненавистных представителей династии. Убит Иваном Каляевым – членом Боевой организации партии эсеров. Готовившей покушение группой руководил Борис Савинков.

[28] Мария Павловна Старшая (1854–1920) – урожденная принцесса Мекленбург-Шверинская; Старшей ее называли, чтобы отличать от упоминавшейся ранее дочери Павла Александровича от первого брака, тоже Марии Павловны.

[29] Очевидно, Софья Николаевна Васильчикова, урожденная княжна Мещерская (1867–1942).

[30] Сейчас большевистский агент. (Примеч. авт.)

[31] Имеется в виду двоюродный брат Николая II великий князь Кирилл Владимирович, командовавший Гвардейским флотским экипажем, который он и привел к Думе.