Девчонка ответила значительно позже, когда тот же Юга увлеченно отстаивал перед Выпь право не прятать струящиеся волосы под глухой тканью от волосожора.
— Мне надо к Сухому Морю, — сказала, уставив на пастуха синие, как утопленник, глазища.
— Рад за тебя, а что ты там делать собираешься? — бросил Юга.
— У меня там родные, — потупилась Серебрянка.
— Что, у самого-самого Моря?
— За Морем, вообще-то. Надморье, — еле слышно ответила девочка. — И выше. И дальше.
— Как же ты одна здесь оказалась? — первым поборол удивление садовник тровантов.
Она неопределенно пожала плечами. Снова без ответа.
Не далеко, близко заверещали тахи. Высокие голоса скакунов привольно раскатились над причесанной ветром равниной, замылись за круглые спины карминов.
Путники встали, как вкопанные.
— Нагнали, — спокойно отметил пастух, сжимая кулаки.
— В стадо, живо! — Юга первым рванул к карминам — бесстрастным тучным глыбам.
Людей пасущиеся особые будто не заметили, пустили к себе. Их ничего не волновало под Пологом, ничто не могло испугать или удивить. Но вот кого они не жаловали, того и раздавить могли, в мокрое пятно раскатать…
Путники сбились за теплым боком крупного кармина, тесно прижались друг к другу.
— Это тот, от кого ты бежал? — спросила Серебрянка самым невинным голосом.
Юга шлепнул ее по макушке. Выпь одернул парня:
— Не обижай ее. От кого ты бежал?
— А может, это по твою голову, а? — с вызовом процедил Юга, осторожно высовываясь из-за справного тела кармина.
По равнине шли тахи — легкие, красивые, стремительные. Гладкие их круглые ноги наворачивали дорогу, всадники сидели как влитые, под краснозаревным Пологом мягко блестели шлемы и нашивки.
— Определенно, это за мной.
— Да кто?
— Вердо.
— Вердо? — не поверил Выпь. — Но они же все в Городцах…
— Так-то да, — кисло усмехнулся Юга.
— А по факту — нет, — снова не удержалась Серебрянка.
— Прячься!
Нырнули дружно обратно, да поздно — их успели приметить.
Тахи дружно, не ломая строй, развернулись. Один из всадников выдвинулся вперед, прочие раскинулись по правую и левую сторону.
Юга застонал от досады:
— Ай, он и руки свои приволок…