Но то, что многие из знакомых дочери по Харбину арестованы, наверняка знала – в Одессе слухи распространяются молниеносно.
Знала она и то, что члены семьи реэмигрантов высылались в Сибирь, а дети отправлялись в детские дома особого режима.
Опасность нависла над всей их маленькой семьей.
Выход один – Анечка должна бежать. Бежать туда, где ее никто не знает. Где нет дворника, нет соседей, которые, прилипнув к окнам, видели ее триумфальный приезд с горой чемоданов и огромным, окованным железом сундуком.
И снова Анечку собирают в дорогу. И снова плачет старая Слува.
И снова: «Все будет хорошо, моя девочка. Даст Бог, этот кошмар окончится, и мы снова будем вместе…»
Но кошмар не кончился.
После отъезда Анечки страх «разоблачения» не покинул маленькую семью.
Все они, бывшие ранее семьей купца и домовладельца, стали теперь еще и семьей «реэмигрантки». И одно только слово сварливого соседа или донос дворника мог решить их судьбу.
Этот постоянный страх наложил отпечаток на всю их дальнейшую жизнь и сыграл свою роковую роль в те дни, когда в город пришла война.
От Янкале: Откуда я взялся
Когда в Одессу пришла война, мне было десять лет.
Жили мы на Молдаванке, можно сказать, даже в самом ее сердце – на углу Прохоровской и Костецкой, напротив Пожарной каланчи.
Дом этот когда-то принадлежал моему деду, а еще раньше – моему прадеду.
Прадед – Мордехай Бошняк, был купцом какой-то гильдии и у него, как в сказке, было три сына – Иосиф, Рафаил и Давид.
Старший Иосиф стал моим дедушкой, а жена его Слува – моей бабушкой.
Дом на Прохоровской был огромный. Он был построен квадратом и состоял из нескольких флигелей – одноэтажных и трехэтажных. В трехэтажных жили родственники и жильцы, а в одноэтажных была пекарня и магазины.
Внутри дома был двор с большими деревянными воротами.
Советская власть весь этот дом забрала, а нам оставила только маленькую квартирку во флигеле на втором этаже. Но и после этого нас почему-то продолжали считать домовладельцами, и я помню, как наш дворник Прокоша, встретив бабушку, снимал картуз и уважительно говорил: «Добрый день, мадам Бошняк!»
В этом доме на Прохоровской, принадлежавшем моему прадеду, я родился.
И я мог бы начать рассказ о себе словами Бабеля: «Я родился в Одессе, на Молдаванке…» и продолжить словами Утесова: «…каждый хотел бы родиться в Одессе, но не всем это удается».
Но мне удалось – я родился в Одессе, на Молдаванке.
Больше всех моему рождению радовалась бабушка – она тайком от соседей привела из синагоги старого «моэля» и по еврейской традиции на восьмой день мне сделали обрезание.
И имя дали мне по еврейской традиции: Яков-Иосиф.
Яковом звали отца моего папы – и в честь него мне дали имя Яков. А Иосифом звали отца моей мамы – и в честь него мне дали имя Иосиф. Так я стал Яковом-Иосифом. Два имени всю мою жизнь доставляли мне неприятности – вызывали недоумение и подозрительность, и я чувствовал себя неловко, как будто бы в чем-то виноват.
Бабушка Слува называла меня ласково: «Янкале».
А мальчишки во дворе называли «Янкель-Дудль» и, завидев меня, начинали орать: «Янкель-Дудль скушал штрудель!» Я очень обижался на эту дразнилку, но штрудель, сладкий пирог из слоеного теста, – очень любил. Жаль только, что бабушка пекла его редко – только на праздники. Много вкусных вещей готовила бабушка на еврейские праздники.
Песах… Бабушка приходит из синагоги. Вся семья садится за накрытый белой скатертью стол. Ярко горят свечи. Все выглядит празднично – и стол, и одежда, и лица моих родных.
Я сижу за столом вместе со всеми на маленькой подушечке, которую положили на стул, чтобы мне было повыше. Рядом бабушка. На руках у нее Зоинька – дочка дяди Мили. Нам весело, мы гримасничаем и хохочем. Зоиньки давно уже нет в живых. Ей было восемь, когда она погибла вместе со всеми евреями в 1941-м…
Я очень люблю праздники, и мне вспоминается еще один.