Но нам почему-то кажется, что это несколько… преувеличено.
Ведь члены Военного совета прекрасно знали, что время пришло.
Или точнее – что «время вышло».
Численность войск, защищающих Одессу, сократилась до минимума – остатки Приморской армии, два поредевших отряда морской пехоты и народное ополчение – старики и подростки. Всего около 35 тысяч бойцов противостоят 4-й румынской армии и 72-й германской пехотной дивизии в составе 340 тысяч солдат и офицеров.
Шутка ли – десятикратное превосходство!
И в городе неспокойно – население волнуется.
Да как тут не волноваться?
Бомбежка усиливается с каждым днем – более 400 зданий разрушено, более 1000 человек похоронены под развалинами, около 1800 валяются в госпиталях, да и сводки Советского Информбюро, как их ни приукрашивай, с каждым днем становятся все страшнее – германские войска уже захватили Киев и вторглись в пределы Крыма. Опасность нависла над Севастополем, и, если Севастополь падет, «героическая оборона» Одессы станет не только бесполезной, но и невозможной. Просто потому, что эта «героическая оборона», кроме безусловного героизма защитников города, держится только на помощи, прибывающей из Севастополя.
Все это, конечно, прекрасно понимали члены Военного Совета, а посему директива Верховного не могла застать их врасплох, удивить и ошеломить.
Директива была получена и… всё!
Буквально с этой минуты начался отвод и эвакуация войск.
«Первый» свалил…
Еще не забрезжил рассвет, когда на транспортах «Украина» и «Жан Жорес» ушел из Одессы 638-й полк 157-й стрелковой дивизии. Остальные части уйдут в ближайшие дни.
Массированный отвод войск с рубежей обороны обычно очень опасен.
Эту опасность, видимо, хорошо понимал товарищ Колыбанов и, как мы уже вам рассказывали, в ночь на 5 октября драпанул на быстроходном морском охотнике.
Да, конечно, Колыбанова можно понять – оборонительные рубежи оголяются, и если румыны ворвутся в город, он будет первым, кого повесят в центре Соборной площади на том самом столбе, откуда все еще продолжает хрипеть раструб репродуктора: «Одесса была, есть и будет советской!»
Так что ему действительно нужно было «делать ноги».
Но все-таки интересно, как объяснил он эту необходимость Военному совету?
Или не объяснял, а просто так ушел – «по-английски»?
Жители города, те, не подлежащие эвакуации, не должны были знать, конечно, об отъезде первого секретаря.
Но они узнали…
Как? Непонятно!
Узнали и, как обычно бывало в Одессе, посмеялись, придумали два-три анекдота, сочинили частушку и… запаниковали…
«Первый свалил» – это уже серьезно!
Нет, конечно, кроме побега товарища Колыбанова были для паники и другие причины: усталость почти круглосуточной работы в госпиталях, на производстве оружия, на копке противотанковых рвов, на строительстве баррикад.
Сказывались бомбежки, пожары, ночи без сна в подвалах, в щелях. Страх за отцов и братьев на передовой, страх за детей здесь, в «тылу»…
С 1-го октября прекратилась выдача сахара и муки по продуктовым карточкам, и это тоже подлило масла в огонь.
В городе стала чувствоваться какая-то странная атмосфера, какое-то общее напряжение. Трудно было не заметить прибывающие в порт корабли. Только за последние сутки – теплоходы «Армения», «Украина», «Котовский», крейсер «Красный Кавказ», тральщик «Егуржа», сторожевые катера…
Нет – определенно что-то происходило, да еще этот, первый, черт бы его побрал, свалил…
Военный совет прилагал все усилия для предотвращения паники – Одесса должна была выстоять еще дней десять. Должна была продержаться до окончания эвакуации – до «переброски» войск.