Дорогой Иосиф Виссарионович!
Перед нашей страной нависла угроза германского фашизма, вероломно напавшего на нашу родину. Мы, советские патриоты, отомстим германскому фашизму за кровь наших братьев, жен и детей.
Но есть ряд партийных и советских организаций, которые не учли важности данной обстановки и создают панику внутри страны…
Много работников торгующих и финансово-банковских организаций гор. Одессы, не отчитавшиеся перед своими организациями и не получившие путевки на выезд, ограбив магазины и другие учреждения, первым делом умчались на машинах в гор. Мариуполь.
Ряд случаев, когда в Мариуполе у беженцев из Одессы обнаруживали по 20–30 и больше тысяч рублей денег.
Ведь такие деньги честным путем иметь нельзя…
Много людей, бежавших оттуда, бродит без учета.
Приехав в Мариуполь, они кричат во все горло – мы пострадавшие, мы беженцы, а этим моментом по спекулятивным ценам продают на рынке.
Вот таких людей… надо беспощадно уничтожать…
Если я этим письмом нанес политическую ошибку, то пусть советский закон покарает меня жестоко.
18 августа 1941 г. И. Ковалев
[Уникальная лексика доноса сохранена. – Авт.]
В своем отношении к эвакуированным Иван Ковалев не одинок – многие местные жители чувствовали так же или примерно так же.
И это даже можно понять и объяснить экстремальными условиями, в каких они оказались.
Отцы, сыновья на фронте.
Матери, жены в цехах заводов.
Дети голодные, беспризорные.
А тут еще, понимаете, «понаехали».
От фронта спасаются.
Да еще с большими деньгами.
Эвакуированных расселяли по клубам, по школам, но и местное население «уплотняли», подселив приезжих в их и без этого тесные квартирки.
Именно эти, так сказать, объективные, материально-бытовые причины, замешанные на естественной ксенофобии, определяли отношение к приезжим.
А вот что касается еврейской прослойки эвакуированных, то здесь дело обстояло хуже. В дополнение к материально-бытовым причинам, в дополнение к обычному подозрительному отношению к чужакам, здесь начинала действовать и генетическая юдофобия, получившая в последнее время «подпитку» со стороны гитлеровской расовой идеологии и легитимацию со стороны сталинской национальной политики.
О том, что пришлось пережить им в эвакуации, бывшие еврейские дети предпочитают не вспоминать, удерживая в памяти редкие добрые минуты: там кто-то погладил мальца по головке, там, где-то, дали голодной девчушке кусочек сахара.
Ну что ж и такое, конечно, бывало – мир не без добрых людей!
Но вот в Уфе, в 1942-м, местные подростки замучили эвакуированного мальчика-еврея, а жительница города Шадринска Челябинской области вспоминает, что среди эвакуированных «больше бросались в глаза евреи со своей картавой речью, и дети сразу стали их копировать».
Но вернемся в Мариуполь.
Мариуполь фактически не был конечной целью одесситов. Путь их лежал дальше в тыл, но проблема заключалась в том, чтобы выбраться из переполненного эвакуированными города.
Марик Хромой вспоминает тысячи эвакуированных, расположившихся со своими пожитками прямо на земле, как цыгане, или, на специфическом одесском жаргоне Марика, как на толкучке. Вспоминает горы узлов, чемоданов, ящиков и корзин, вспоминает перекрашенные в защитный цвет «эмки» и забрызганные грязью полуторки. И над всем этим столпотворением, вдруг… проливной летний дождь и раскаты грома, которые он, 12-летний мальчишка, напуганный бомбежками, принял за разрывы бомб.
Марик вспоминает, как дядька его, пользуясь своими лейтенантскими кубиками, просто втолкнул их всех в уходивший в Ростов товарняк.