Ливонское зерцало: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ангелика будто не слышала её.

И он так спокоен, что возле него приятно быть.

— Ах, глупое дитя! — воскликнула Фелиция в раздражении. — Совсем не то я хотела услышать. Что тебе глаза? Что тебе вьющиеся волосы? И что тебе смазливое лицо? Лучше узнай, тяжело ли в кошельке у него да щедра ли рука...

— Разве это так важно?

— ...да каковы его намерения, узнай, — Фелиция усмехнулась довольно зло. — Узнай, тяжело ли у него и в другой мошне — не в той, в которой лежат у купца золотые монеты...

Ангелика залилась краской.

— Что вы такое говорите, тётя!..

И бросив клубочек красных нитей обратно в корзинку, девушка кинулась бежать вон.

— Простодушное дитя! — посмеялась ей вслед Фелиция. — Беги, беги! Но жизнь тебя научит видеть то, что нужно видеть, — и тут же она вскричала: — Мартина! Мартина!.. Куда ты подевалась, дрянь? Опять, посмотри, опали мои буфы!..

Глава 13

У прямодушного язык бывает как помело

иколаус всё оглядывал окрестности из окна. И укреплялся в мысли, что с хорошим знанием здешнего края был возведён этот замок. Если идти на Феллин с юго-востока, то при всём желании мимо Радбурга незамеченным не пройти. Не заплатит купец — не пропустят, обстреляют обозы из замка, всё добро сожгут или отнимут. Неприятельское войско покажется — обстреляют из пушек войско и тем немало досадят. А если из замка сделать внезапную вылазку, можно чужим войскам немалый урон причинить.

Слуга Хинрик, расторопный и словоохотливый и как будто бесхитростный, унёс дорожную одежду, где-то выбил из неё пыль и принёс обратно, поднял крышку сундука, сложил в него эту одежду, взялся за перекидные сумы. И всё говорил без умолку: как давно уже ждали в замке молодого господина, как тревожились за него, как посылали разъезды за ним на день пути, как на востоке расспрашивали о нём мужичьё — не случилось ли с молодым господином беды, не угодил ли он ненароком в руки татей московского царя, что рыщут всюду, но возвращались разъезды ни с чем, никто ничего об обозе полоцком и о сыне купеческом не слышал.

Словоохотливость слуги скорее была изъяном, пожалуй, чем качеством добрым, и в иной момент и иной господин взгрел бы Хинрика за его бесконечную болтовню. Но Николаус и не думал останавливать его словесный поток. Он лишь решил направить его в нужное русло. Николаус прилёг на постель, закинул руки за голову и обратился мечтательным взором к золотым звёздам, коими был украшен балдахин.

— С такой сердечной радостью они встречали меня.

— Да, господин...

— Это не может не тронуть.

— Конечно, добрый господин.

— Между тем по детской забывчивости я не всех отчётливо вспомнил. Вот, к примеру, госпожа Фелиция. Так смутны о ней воспоминания...

Хинрик, весьма польщённый тем., что молодой Смаллан не только спустился с высоты своего положения — богатого купеческого отпрыска и долгожданного гостя, — но и изволил разговаривать с ним, слугой, в то время, как другой кто-нибудь просто взгрел бы его за докучливую болтовню и вышвырнул из комнаты вон, рад был расстараться и что-нибудь «горяченькое» рассказать.

Фелиция — родная сестра барона Ульриха. У неё всегда был недобрый, склочный, простите, нрав. И хотя она дама до сих пор видная, из-за дурного характера своего никогда не была замужем. Женихи к ней, конечно, наезжали. Являлись без зова в гости в её молодые годы не раз. Иные жили и вот в этих комнатах, что отведены сегодня господину Николаусу, и спали под этим балдахином, и любовались богатыми угодьями из этого окна. Но, присмотревшись к невесте, наслушавшись её речей, женихи, не объяснившись даже, съезжали. Между собой тайком обговаривали невесту; говорили, что ликом, статью она хороша, что богата — то правда, ведь она сестра владельца замка, — что приданого у неё не счесть сундуков, что лошадей за ней — табун, а коров — стадо, а овец — семь отар, а крестьян — две сотни, а гусей и кур — не счесть... но стоит только ей раскрыть рот, и все достоинства её вмиг бледнеют перед одной единственной дурной чертой — самовлюблённостью. Фелиция этого не понимала. Между тем даже младенцу известно, что самовлюблённость и глупость растут на одном дереве. Невеста от зеркала не отходила и всегда считала себя красивейшей из невест, и хотела подороже себя продать, так продать, чтобы самим купцом потом и править; полагала она, что как бы знатен и как бы богат ни был жених, будущий муж её, он должен ей, невесте и жене своей, как раб, служить, ибо она дарит его своей божественной красотой, она отдаёт ему своё будущее. Женихи были разные — и молодые, и немолодые, и знатные, и незнатные, и богатые, и сами ищущие богатств, но даже и самые молодые — они были люди неглупые, отлично известна им была мудрость: выбирая жену, выбираешь судьбу, выбирая друга — судьбу строишь. От такой судьбы — прислуживать чванливой жене, жить с оглядкой на жену — женихи отказывались как один и уезжали, расточая барону Ульриху пустые заверения в дружбе... И ныне Фелиция, увядающая старая дева, ведёт себя, как ведут себя все другие старые девы. Всё-то ей плохо, всё-то ей не так. Не угодить при всём желании старой деве, потому служить ей — сущее наказание Господне. Фелиция, считая себя непогрешимой, идеальной, всех подозревает во всяких смертных грехах. А более других достаётся от неё служанке Мартине. Её Фелиция даже иногда бьёт. Но Мартина девушка умная и терпеливая, как многие эстонские девушки, не ропщет, так как знает, что на мызе работать, под присмотром кубьяса[31] с хвостатым бичом в поле колоски срезать, а потом зерно цепом молотить ей было бы много труднее. Фелиция не настолько сильна, чтобы бить очень больно, но отходчива, и потом, сожалея о наказании, дарит подарки — иногда и колечка не пожалеет. Другая бы девица за левой щекой подставляла бы правую, лишь бы подарок получить. А Мартина страдает, плачет где-нибудь в углу. Госпожа Фелиция набожна, много времени проводит в замковой церкви. Но одна. Запирается и никого не пускает. Наверное, есть у Фелиции какой-то грех, который она не может замолить. И очень сомнительно, что этот грех — очередной синяк на спине у Мартины.

Не хотел бы Николаус попасть на язычок к Хинрику.

— А барон? Он, кажется, происходит из богатого бременского рода...

— Да, из богатого бременского рода происходит барон Аттендорн. Предки его были весьма влиятельные ратманы. По молодости Ульрих был посвящённым, или светским, рыцарем ордена меченосцев[32], получил от ордена большой надел земли. После безвременной кончины Эльфриды, матери его детей, принял обет безбрачия, дабы не изменять даже памяти любимой жены[33]. Очень горевал барон Ульрих по своей умершей жене, так привязан был к ней.

— Эльфрида. Я ничего не знаю об Эльфриде, — сонным голосом, кажется, с трудом борясь со сном и всё же уступая ему, произнёс Николаус. — Она умерла задолго до того, как я впервые приехал в Радбург...

— Мне тоже, молодой господин, не доводилось видеть Эльфриду. Баронесса умерла лет двадцать назад. То тёмная история. Говорят, она была красавица, каких до неё не видели в округе. И этому можно верить, если даже мельком взглянуть на Ангелику. Разве она не цветок свежий и чистый, разве она не нежный весенний цветочек? Я слышал от старых слуг, знававших Эльфриду, что госпожа Ангелика — точное повторение её.

— О да! Ангелика хороша, — Николаус повернулся на правый бок; дорога так утомила его.

Хинрик едва не задохнулся от желания рассказать в подробностях, как хороша юная Ангелика:

— Она так хороша! Ах как она хороша!.. Барон в дочери своей души не чает. Но оно и понятно. Всякий любит чадо своё. Даже если чадо вовсе некрасивое. А Ангелика! Что и говорить! Вы видели её, господин... Рыцари, что живут в замке, любят Ангелику за необычную, возвышенную, ангельскую красоту... — тут Хинрик вдруг осёкся и поклонился Николаусу. — Прошу меня, конечно, простить, добрый господин. Не устами необразованного слуги следует расписывать прелести красавицы...

— Ничего, ничего, — поощрил Николаус. — Речь твоя приятна слуху. И что же?

— Да, рыцари любят её как богиню; и когда Ангелика появляется в их обществе, они все как один склоняются перед ней. Ландскнехты не сводят с неё глаз, любят её за красоту земную. Прислуга любит её за доброту, за внимательность. Ежели кто из нас, к примеру, занедужит и сляжет, Ангелика о том скоро откуда-то узнает и, не боясь платья испачкать, не страшась достоинство господское уронить, с чашей лекарства к болящему спешит, болящего отпаивает, заботится о нём, пока тот не станет на ноги. Хоть и юна, а всем нам она — мать родная. Молоденькие кухарки и служанки высветляют себе волосы, сидя на солнце, чтобы были такие же золотые, как у Ангелики[34]. Но разве могу я сказать, чтобы хоть у одной из наших девушек волосы были так же прекрасны? Нет, не могу... Да, господин, все у нас любят Ангелику, все готовы ей услужить не из обязанности, а от сердца. Даже госпожа Фелиция, которая, кажется, никого не любит, к Ангелике относится с большой приязнью.

[31] Кубьясами называли надсмотрщиков в поместьях прибалтийских баронов.

[32] В 1237 году орден меченосцев, образованный в Ливонии в 1202 году папой Иннокентием III по представлению епископа Альберта Буксгевдена, соединился с Тевтонским — прусским — орденом; меченосцами были приняты устав и одежда Тевтонского ордена.

[33] Обет безбрачия — целибат — один из трёх главных обетов, какие давали дворяне, вступая в духовно-рыцарский орден. Помимо целибата, рыцари-монахи обязывались повиноваться Римскому Папе и епископу, а также всеми силами и помыслами бороться против туземного язычества. Светские рыцари обета безбрачия не давали.

[34] В середине XVI столетия светлые волосы были весьма почитаемы у молодых женщин и их кавалеров; и высветляли волосы именно так, как рассказывает об этом Хинрик: европейские модницы целыми днями сидели на крыше или в саду под палящим солнцем, распустив волосы по плечам и временами смачивая их водным раствором уксуса.