Там, на покрасневшей, болезненной коже, выгравировано всего одно слово.
Глава 28. Мейсон
– Но как? – спрашивает она, осторожно проводя пальцем по покрасневшим краям татуировки.
Я непринужденно пожимаю плечами:
– У меня было много времени в запасе, пока я ждал самолет. Я бы сделал твое настоящее имя, но знаю, что ты предпочитаешь оставаться анонимной.
Пайпер поднимает на меня окаймленные слезами глаза.
– Ты правильно написал имя!
– Ну конечно, – улыбаюсь я. – Как я мог ошибиться после того, как ты так долго сокрушалась, что его неправильно написали в фильме?
Я подмигиваю ей, и ее лицо смягчается в легкой улыбке. Это первый знак надежды, который я от нее получил. Не считая того, что она доверилась мне и рассказала свою историю.
Она уже столь многого достигла, интересно, что произойдет, если я подтолкну ее к большему? Я отвожу назад ее волосы, открывая татуировку в виде розы.
– Расскажешь мне о своей татуировке? – прошу я. – И об этом? – Я дотрагиваюсь до ее браслета.
Пайпер опускает взгляд на бутон розы из переплетенных полосок кожи у себя на запястье, и я практически вижу, как в ее голове проносятся воспоминания.
– Чарли подарила мне этот браслет в день, когда родилась моя дочь. Не считая моих родителей, она была единственным человеком, который знал, где я нахожусь. Все остальные – даже мои сестры – думали, что я провожу весенний семестр десятого класса за границей. Но на самом деле я поехала в одно местечко, которое родители нашли для меня на севере штата Нью-Йорк. Это была ферма, на которую пожилая пара принимала девушек вроде меня – беременных девочек-подростков, которые хотели скрыться от мира. Я помогала им с работой на ферме и готовкой, а они позволили мне там пожить. Когда я приехала, там были еще две девушки. Одна уехала через несколько недель, другая – незадолго до меня. Мы не обменивались адресами и телефонами.
Пайпер наклоняет голову набок и потирает рукой заднюю часть шеи – напряжение, волнами исходящее от ее шеи, можно увидеть невооруженным глазом.
– Никто не хотел этого запоминать.
Я завожу выбившуюся прядь волос ей за ухо, а мои пальцы сменяют ее руку у нее на шее в надежде, что я смогу избавить ее от напряжения, пока она рассказывает свою мучительную историю.
– Я держала ее на руках всего час, а потом ее забрали.
Я чувствую, как очередное невыплаканное рыдание горит в глубине ее горла, но она изо всех сил старается его сдержать. Она прикрывает глаза и заглушает горе, которое готово ее охватить.
– Это был одновременно лучший и худший час в моей жизни.
Она тяжело сглатывает и вытирает слезинки подушечками больших пальцев.
– Она была прекрасна. Вся головка у нее была покрыта темно-русыми волосами, и у нее были прекрасные голубые глаза. Я знаю, что у всех младенцев глаза голубые, так что неизвестно, какими они стали у нее потом. Но все это было не важно. Она все равно была идеальна.
Я чувствую болезненный укол в сердце, а мое зрение затуманивается воспоминаниями о том, как я потерял своих родителей.
– С тех пор ты ее больше не видела?
Пайпер качает головой:
– Усыновление было закрытым[27]. Я знала, что так будет лучше. Особенно после того, как я ее увидела. Я не могла представить себе, что буду получать новости о ней и ее фотографии, но при этом не смогу быть частью ее жизни. А что, если бы с ней случилось что-то ужасное? Думаю, я бы этого не пережила. Поэтому я целый час изучала ее безупречное лицо и объясняла ей, почему я не могу быть ее мамой. В тот день, после того как ее у меня забрали, я пролила целое море слез. Когда медсестра пришла и забрала ее у меня из рук, она забрала с собой всю мою жизнь. Но я знала, что это к лучшему. Я знала, что она заслуживает большего, чем мать-подросток, которая с трудом заставляет себя вылезать по утрам из постели. Я почти ничего не знаю о том, что с ней было потом. Но я знаю, что ее приемный отец – кардиохирург, а мать – медсестра, которая собиралась уйти с работы, чтобы быть дома с ребенком. Им было за тридцать, и они десять лет пытались завести ребенка, прежде чем решили усыновить.
Пайпер кивает:
– Это хорошая семья для нее.
Я показываю пальцем на ее браслет:
– А это?
– Ах да, – прозносит она, глядя, как я верчу в пальцах амулет, словно забыла о нем. – В тот день Чарли приехала ко мне вместе с моими родителями. Я несколько часов проплакала в ее объятиях. Я дала себе один день на то, чтобы отгоревать. И пообещала себе, что больше никогда не буду из-за этого плакать. Тогда-то Чарли и подарила мне этот браслет. Она знала, что у меня не будет фотографий. Не будет никаких напоминаний о дочери. Я не понимала, почему она подарила мне амулет в виде черной розы. Для меня она была символом смерти – моей смерти. Но Чарли сказала, что это вовсе не черная роза, а просто оловянный бутон – бутон идеальной формы, который еще не расцвел. Она сказала, что каждый раз, когда я буду на него смотреть, я буду думать о своем ребенке и о том, как она расцветет и станет прекрасной молодой женщиной, чья жизнь будет полна возможностей благодаря жертве, которую я для нее принесла.
[27] При закрытом усыновлении биологические родители теряют всякую связь с ребенком, в рамках открытого усыновления принимающая семья и биологическая семья ребенка продолжают поддерживать контакт.