Борьба за власть между различными группировками господствующего класса феодалов не могла существенно изменить ни природу самодержавия, ни формы политической жизни общества (т. е. тех же феодальных верхов) России. Таково политическое значение дворцовых переворотов в истории России.
Не успел смежить веки первый русский император, как вопрос о том, кто наследует его престол, стал предметом горячих споров. Давно уже при дворце сложились две группировки правящей знати. Одна состояла из вельмож, хотя и титулованных, но в большей своей части не родовитых, не знатного происхождения. Своими титулами и чинами, своим богатством и влиянием, своим местом в обществе, короче говоря, всем они были обязаны Петру. Вместе с ним они шли от Нарвы к Полтаве, от Полтавы к Ништадтскому миру, вместе с ним они учреждали бомбардирские школы и Морскую академию, ездили за рубеж, заседали в коллегиях, «присутствовали» в Сенате. Среди этих вельмож — Александр Данилович Меншиков и Петр Андреевич Толстой, Гаврила Иванович Головкин и Федор Матвеевич Апраксин, Павел Иванович Ягужинский и Иван Иванович Бутурлин.
Вторая группировка знати, представленная Голицыными во главе с Дмитрием Михайловичем, Долгорукими, Никитой Ивановичем Репниным и другими, состояла из вельмож, отцы и деды которых составляли ту самую боярскую аристократию, которая заседала в боярской думе в царствование деда и отца Петра I, Михаила Федоровича и «Тишайшего» — Алексея Михайловича и правила русской землей по привычному правилу: «Царь указал, а бояре приговорили». Они были далеки от того, чтобы, подобно Хованским и Соковниным, таким же представителям боярской знати Московской Руси XVII в., как и их отцы и деды, цепляться за ветхозаветную старину; они понимали, что колесо истории повернуть вспять не удастся, да и незачем. Поэтому обученные Петром жить «с маниру немецкому», одетые в новое платье европейского покроя, с обритыми бородами и в париках, они не только не были чужды петровским нововведениям, но сами проводили их.
Если вельможи, составлявшие первую группировку придворной знати, отчетливо сознавали, что своими титулами «светлейшего князя» или «графа», своей «недвижимой собственностью», своей карьерой они обязаны Петру, петровским порядкам, в основе которых лежал дух «Табели о рангах», то знать, входившая в состав второй группировки, считала свое право управлять Россией наследственным, завещанным отцами вместе с вотчинами правом, основанном на «породе» и передаваемом из поколения в поколение опыте «службы государевой».
Первые были порождением ими же проводимых реформ, вторые — и без петровских реформ, если бы все оставалось в том же положении, что и во времена «Тишайшего», — правили бы русской землей. Если для первых основой их положения в правящих кругах была милость самодержца, который, выражаясь старой русской пословицей времен Московского царства, «из грязи может сделать князя», то вторые считали себя в праве занимать свои посты и владеть своими богатствами в силу одного лишь происхождения. Эта феодальная аристократия с презрением смотрела на таких, как Меншиков, сделавшего карьеру от царского денщика до светлейшего князя, петербургского губернатора и президента Военной коллегии, не говоря уже о выскочках «породы самой подлой», куда «ниже шляхетства», которым «Табель о рангах» открывала доступ к высоким чинам, должностям и в ряды привилегированного дворянского сословия. Если бы это было в силах Голицыных, Долгоруких и им подобных, то ни Меншиков, ни Толстой, а тем более Ягужинский никогда не стояли бы у власти. Вполне естественно, что последние, в свою очередь, ненавидели «бояр», апеллировали к Петру, а после смерти государя — к памяти Петра, решительно отстаивали завоеванные при Петре позиции. Они считали себя законными и монопольными продолжателями дела Петра, «птенцами» его «гнезда», его ближайшими помощниками и сподвижниками, ревниво отстаивая это право и чувствуя свою силу, заключающуюся в том, что их имена связаны с именем самого Петра.
Смерть Петра, даже больше того, приближение его кончины вызвала столкновение и борьбу этих двух группировок правящей верхушки. Спор разгорелся по вопросу о наследнике Петра… В покоях дворца, где умирал творец закона о престолонаследии, началось усиленное обсуждение духа и буквы этого закона. Сопоставляя его с указом о единонаследии, говорили о возможном наследовании престола (при отсутствии сыновей) дочерьми. В данном случае наследницей престола становилась старшая дочь Петра Анна. Но она еще в 1724 г. и за себя, и за мужа, и за свое потомство отказалась от притязаний на русский трон. Следовательно, престол должен был перейти ко второй дочери Петра Елизавете. Меньше всего прав на престол и по старым русским обычаям, и по указу о единонаследии, который мог считаться аналогом указа о престолонаследии, имела вдова Петра Екатерина. Но ее кандидатуру выдвинули и упорно отстаивали неродовитые вельможи: Меншиков, Толстой, Апраксин и др. Для них она была своим человеком, прошедшим сложный путь от служанки пастора Глюка до императрицы, путь, во многом напоминавший их собственный, являясь символом той петровской породы, которая сделала их вельможами.
«Тотчас по оной печальной ведомости (о кончине Петра. — В. М.) сенаторы вси, и от Синода четыре персоны, сколько на тот час во дворце ночевало, а кроме тех и генералитет, и нецыи из знатнейшего шляхетства в едину комнату в палатах собрались, и прежде всего о наследнице произошло слово».
Сторонники восшествия на престол Екатерины, и в первую очередь Петр Толстой, доказывали ее права, ссылаясь на то, что коронацией Екатерины в 1724 г. Петр как бы наметил ее себе в преемники. Кто-то «вспомнил» о том, что Петр «четырем из министров, двоим из Синода персонам» якобы говорил, что хочет передать престол жене, чтобы «всякая вина мятежей и смущений благовременнее пресечена быть могла бы». Один за другим находились аргументы в пользу Екатерины.
Но противники Екатерины и ее друзей были не менее активны. Дмитрий Михайлович Голицын и другие знатные вельможи выдвигали на престол малолетнего сына казненного Алексея Петровича Петра. Они рассчитывали превратить беспомощного мальчика в марионетку, править так, как им хотелось, отстранив от управления Меншикова, Толстого и других неродовитых вельмож. Для этого можно было использовать и «дело» царевича Алексея, обернув его против таких ярых врагов царевича, как Меншиков и Толстой.
Споры шли, шло и время. Но пока в словесном диспуте оттачивали оружие красноречия Толстой, с одной, и Голицын, с другой стороны, Меншиков действовал. Приведенные им к смертному одру Петра офицеры гвардейских полков попрощались со своим «полковником» а оттуда прямо отправились в покои к «полковнице» Екатерине для того, чтобы, возбужденно, прерывая друг друга, поклясться ей в верности, в том, что, пока они, гвардейцы, живы, на престоле российском будет она, делившая с их «полковником», да и с ними, радости и невзгоды, «ломавшая» походы и осушавшая за здоровье гвардейцев не один бокал вина.
Екатерина не была пассивным зрителем происходящих событий. Когда стала очевидной близкая кончина Петра, она поручила Меншикову и Толстому действовать в ее, а следовательно, и в их интересах. Почти полтора года не получавший жалованья петербургский гарнизон и другие полки получили, наконец, деньги, обещаны были и другие денежные выдачи, войска возвращались с работ на отдых и т. п. Но прежде всего Екатерина стремилась укрепить свои связи с гвардией — гвардии предстояло сказать решающее слово.
Еще во времена Петра гвардия, детище Петра, играла особую роль в политической жизни страны. Гвардейские полки были не только ядром созданной им регулярной национальной армии; они были душой дворянства, его цветом, его авангардом.
Ревностные поборники нововведений, гвардейцы из наиболее видных и влиятельных дворянских семей, были опорой и надеждой Петра. Беззаветно преданные делу своего «полковника», гвардейцы казались Петру способными решать любые, самые важные государственные дела, официально выходившие далеко за пределы их компетенции. Полицейско-политическая служба и надзор за губернаторами и даже «господами сенат», розыск и суд по делу царевича Алексея и прием иностранных представителей, выполнение дипломатических заданий и рекрутский набор, — все это поручалось гвардейским офицерам и солдатам. Поручив какое-либо дело гвардейцу, Петр успокаивался, будучи убежден в том, что гвардеец «все умеит». И вот теперь эти всезнающие и всемогущие гвардейцы — передовой отряд русского дворянства — стали решать судьбу русского престола так же, как некогда они решали задачи, поставленные Петром.
В зал дворца, где собрались сенаторы, генералитет и духовенство из Синода, начинают проникать один за другим гвардейские офицеры. Они внимательно слушают Толстого, который доказывает права Екатерины на престол, а когда говорят сторонники Петра Алексеевича, из их рядов раздаются угрозы в адрес «бояр», которым они грозятся «разбить головы», если они хоть пальцем тронут Екатерину, «матушку». Через некоторое время командир Семеновского полка Иван Иванович Бутурлин привел ко дворцу оба гвардейских полка, с барабанным боем выстроившихся под ружье. Когда фельдмаршал Никита Иванович Репнин спросил, по чьему приказу приведены полки, Бутурлин внушительно ответил, что они пришли сюда по приказу императрицы, которой все должны подчиняться, «не исключая и тебя».
Демонстрация гвардейцев сделала свое дело. Сперва согласился признать Екатерину законной наследницей Репнин, за ним, когда выяснили окончательно у статс-секретаря Макарова, что никакого завещания Петр не оставил, и другие вельможи.
Вопрос о преемнике был решен еще до кончины Петра. Решив его, знать отправилась в комнату, где Екатерина закрыла глаза скончавшемуся супругу, а через некоторое время в зале из уст Апраксина она узнала о своем избрании на престол.
Так в верхах решался вопрос о судьбах русского престола. Победила группа неродовитых вельмож, сподвижников Петра.
Как же реагировали на смерть Петра в широких массах народа?
Екатерина и ее ближайшее окружение боялись проявления недовольства со стороны народа. Классовая борьба в царствование Петра I не прекращалась: она то разгоралась, когда поднималась мятежная Астрахань и «гулял» по Дону Кондратий Булавин, то затихала, но не было ни одного года, когда бы в том или ином городе, в том или ином уголке русской земли не раздавались бы «поносные речи» на государя, вельмож да бояр, не скрипели бы дыбы и не свистал кнут, вырывая у «бунтовщиков» признание. Опасались, что и на этот раз может вспыхнуть мятеж. Боялись «шалостей». Вот почему ночью 28 января по петербургским «першпективам» и улицам ходили отряды пехоты, получившие приказ пресекать всякие волнения, вдвое была усилена стража.
В эти тревожные для Екатерины дни и часы то там, то тут арестовывали простых людей, которые отказывались присягать императрице-иноземке, напустившей «порчу» на своего супруга. Поговаривали о том, что царь «вручил свое государство нехристианскому роду». Русские люди видели, как в последнее время иноземцы проникают к кормилу правления, и это побуждало действовать против иностранцев в памятную январскую ночь. Поговаривали о том, что на петербургских улицах нападают на иноземцев, сводя с ними счеты за «притеснения» и «гордыню», и даже такие влиятельные иноземцы, как Остерман и Ягужинский, готовились к отъезду из России. Дегтярных дел мастер говорил, что придет настоящий царь Петр и начнется на Руси новая жизнь. Говорили о жестокости царя Петра к народу, о том, как прежде «всю землю вязали бояре», так и теперь мучают «черных людишек». Так народные массы — работные люди, «черный люд» городов, крестьяне реагировали на тяготы, падавшие на их плечи во времена царствования Петра.
В народе было неспокойно. Особенно опасались «шалостей» в Москве. Но принятые правительством меры не дали народному недовольству вылиться в формы, более отчетливые и опасные для дворянской верхушки.
Через несколько дней после воцарения Екатерины стали готовиться к похоронам Петра. 8 марта пышная процессия следовала за гробом первого русского императора. Тело Петра переносили в Петропавловский собор, в ту самую Петропавловскую крепость, которая должна была стать оплотом России на берегах Невы и цитаделью новой столицы.
С кафедры собора Феофан Прокопович произнес речь, короткую и выразительную: «Что се есть? До чего дожили мы, о россияне! Что видим? Что делаем? Петра Великого погребаем». «Оставил нас, — продолжал он, — но не нищих и убогих; безмерное богатство силы и славы его, которое… делами его означилося, при нас есть. Какову он Россию свою сделал, такова и будет, сделал добрым любимую, — любима и будет; сделал врагам страшною, — страшна и будет; сделал на весь мир славною, — славная и быти не перестанет».
Вступив на престол, Екатерина продолжала осыпать «милостями» гвардейцев. Она еще носила траур, не позволявший ей присутствовать на свадьбе дочери Анны, выходившей замуж за герцога Голштинского, как уже явилась на парад, пила за здоровье гвардейцев, восторженно встретивших свою «полковницу», раздала жалованье, повысила в чинах. С течением времени всем стало ясно, что управлять она не может, не будет и не собирается, а развлечения ее в саду Летнего дворца с лицами, находящимися при дворе, в первую очередь с гвардейцами, когда, как во времена Петра, в воздухе пахло вином и «угощались оным до изумления», продолжавшиеся до 4–5 часов утра, отнимали у нее все время. Естественно, что за спиной Екатерины стояли вельможи, вначале фактически правившие за нее, а затем и юридически закрепившие за собой верховную власть в стране.
Среди сановных вельмож не было единства. Каждый хотел власти, каждый стремился к обогащению, славе, почету. Все опасались «светлейшего». Боялись, что этот «всесильный Голиаф», как называли Меншикова, пользуясь своим влиянием на императрицу, станет у кормила правления, а других вельмож, познатней и породовитей его, отодвинет на задний план. Опасались «всесильного Голиафа» не только вельможи, но и дворянство, шляхетство. Еще стоял в Петропавловском соборе гроб Петра, а уже Ягужинский обращался к праху императора громко, чтобы все слышали, жалуясь на «обиды» со стороны Меншикова. Сплачивались влиятельные Голицыны, один из которых, Михаил Михайлович, командовавший войсками, расположенными на Украине, казался особенно опасным для Екатерины и Меншикова. Меншиков открыто третировал Сенат, а сенаторы в ответ на это отказывались собираться. В такой обстановке действовал умный и энергичный Петр Андреевич Толстой, добившийся согласия Меншикова, Апраксина, Головкина, Голицына и Екатерины (роль которой в этом деле фактически сводилась к нулю) на учреждение Верховного тайного совета. 8 февраля 1726 г. Екатерина подписала указ о его учреждении. Указ гласил, что «за благо мы рассудили и повелели с нынешнего времени при дворе нашем как для внешних, так и для внутренних государственных важных дел учредить Тайный совет…» В состав Верховного тайного совета указом 8 февраля вводились Александр Данилович Меншиков, Федор Матвеевич Апраксин, Гаврила Иванович Головкин, Петр Андреевич Толстой, Дмитрий Михайлович Голицын и Андрей Иванович Остерман.
Через некоторое время члены Верховного тайного совета подали Екатерине «мнение не в указ о новом учрежденном Тайном совете», которое устанавливало права и функции этого нового высшего правительствующего органа. «Мнение не в указ» предполагало, что все важнейшие решения принимаются только Верховным тайным советом, любой императорский указ заканчивается выразительной фразой «дан в Тайном совете», бумаги, идущие на имя императрицы, снабжаются также не менее выразительной надписью «к поданию в Тайном совете», внешняя политика, армия и флот находятся в ведении Верховного тайного совета, равным образом как и коллегии, их возглавляющие. Сенат, естественно, теряет не только былое свое значение высшего органа в сложной и громоздкой бюрократической машине Российской империи, но и титул «правительствующего». «Мнение не в указ» стало для Екатерины указом: она со всем согласилась, кое-что только оговорив. Созданный «при боку государыни», Верховный тайный совет лишь милостиво считался с нею. Так фактически в руках «верховников» сосредоточилась вся власть, а правительствующий Сенат, оплот сенаторской оппозиции Меншикову и его окружению, став просто «высоким», надолго потерял свое значение, не перестав быть средоточием оппозиции «верховникам».
Обращает на себя внимание состав Верховного тайного совета, он целиком отражает то соотношение сил, которое сложилось в правительственных кругах. Большая часть членов Верховного тайного совета, а именно четыре из шести — Меншиков, Апраксин, Головкин и Толстой, принадлежала к той неродовитой знати или примыкала к ней, как Головкин, которая выдвинулась на первый план при Петре и благодаря ему заняла руководящие посты в управлении государством, стала богатой, знатной, влиятельной. Родовитая знать была представлена одним Дмитрием Михайловичем Голицыным. И, наконец, особняком стоит Генрих Иоганович Остерман, немец из Вестфалии ставший в России Андреем Ивановичем, интриган, беспринципный карьерист, готовый служить кому угодно и как угодно, энергичный и деятельный бюрократ, покорный исполнитель царских повелений при Петре и правитель Российской империи при Анне Ивановне, «лукавый царедворец», благополучно переживший не один дворцовый переворот. Его появление в составе Верховного тайного совета предвещает то время, когда вслед за кончиной Петра, которого «заморские» авантюристы, смотревшие на Россию как на кормушку, хотя они и были приглашены в далекую Московию именно им, боялись и не решались действовать открыто, на русском престоле оказались его бездарные преемники, и «напасть немецкая» развернулась во всю, проникнув во все поры Российского государства. Таким образом, состав Верховного тайного совета при Екатерине I в феврале 1726 г. отражал победу петровских питомцев и их опоры и «надёжы» — гвардейцев в январе 1725 г.
Но править Россией они собирались совсем не так, как Петр. Верховный тайный совет представлял собой кучку аристократе (а «верховники» действительно были феодальной аристократией, все без исключения, независимо от того, кем были их отцы и деды в Московском государстве), стремившихся сообща, маленькой, но могущественной и влиятельной группой править Российской империей в личных интересах.
Конечно, включение в состав Верховного тайного совета Дмитрия Михайловича Голицына отнюдь не означало его примирения с мыслью о том, что он, Гедиминович, имеет такое же право и основание править страной, как и царский денщик Меншиков, «худородный» Апраксин и др. Придет время, и противоречия между «верховниками», т. е. те же противоречия между родовитой и неродовитой знатью, которые вылились в события у гроба Петра, найдут отражение и в деятельности самого Верховного тайного совета.
И суд «верховников» над реформами Петра I был скор и суров. Началась ломка государственных органов, созданных Петром. Ранее говорилось, как «верховники» поступили с Сенатом, отняв у него не только былые права и функции, но и титул «правительствующего», лишив даже особой сенатской роты, которой он распоряжался. Упразднена была должность генерал-прокурора. Ссылаясь на дороговизну содержания государственного аппарата, на то, что Петр I учредил «во множестве правителей и канцелярий», а это привело «к великой тягости народной», на колоссальный дефицит государственного бюджета, завещанный Петром своим преемникам, на трудность, даже вернее невозможность взыскать с разоренных плательщиков подушную подать, накопившуюся за несколько лет недоимку, «верховники» принялись закрывать петровские канцелярии, преобразовывать и ликвидировать созданные Петром учреждения. Особенно пострадали те петровские коллегии, «коим надлежало» ведать промышленностью: Берг и Мануфактур. Выдвинув на первый план Коммерц-коллегию, что диктовалось прежде всего интересами феодальной аристократии, финансовыми трудностями, нажимом со стороны иностранных купцов и дипломатов, «верховники» низвели первые две до уровня второстепенных канцелярий. Впоследствии они были слиты с Коммерц-коллегией. Коллегиальность управления, введенная Петром и сыгравшая определенную положительную роль, отходит на задний план, уступая место единоначалию.