— Нет его. — Майя не могла забыть, как встретила ее однажды гордая шараповская дочка.
— Не сказал, когда будет? — упавшим голосом спросила, девушка.
Голос у Майи стал ледяным:
— Ничего не говорил.
Настя взглянула на Майю и, низко опустив голову, вышла.
Недолго пробыв в ревкоме, комиссар на попутной подводе поехал в Нохтуйск… Ямщика он нашел в ямской избе. Тот чинил порванный хомут. Увидев «почтальона», спросил:
— Что, будем трогаться?
— Пока нет. Дня через два поеду.
Ямщик обрадовался:
— Вот и ладно! Пусть отдохнут лошади. На весь ямской станок всего-то четыре клячи, — пожаловался он. — Вконец загоняли.
«Здесь, пожалуй, не разживешься подводами для отряда», — подумал Владимиров и зашагал в ревком.
По пути он заглянул в почтовую контору. Ершов сидел в полутемной аппаратной, стучал ключом.
— Что слышно об отряде из Иркутска?
Ершов бегающими глазами оглядел вошедшего.
«Вот ты, оказывается, кто — комиссар! „Почтальон“ он, видите ли. Нынче ночью трупом станешь!»
— Ничего не слышно, — вежливо и даже со вздохом ответил начальник почты. — Что-то перестали телеграфировать, — врал он. Недавно еще принял телеграмму, в которой Каландарашвили спрашивал, сколько подготовлено подвод для отряда.
Председатель Нохтуйского ревкома оказался дома.
— Как с подводами? — спросил комиссар. Он еще вчера дал ревкому указание подготовить двадцать подвод.
— Нет подвод. Я говорил Барсукову, но тот и в ус не дует.
— А вы для чего тут? Заставить его надо! Пошли к нему.
Барсуков сидел в прихожей возле печки, грел руки.
Комиссар поздоровался.
Мужик повернул к вошедшим обросшее густой щетиной лицо, но промолчал.
— Почему не выполняете распоряжение ревкома? — строго спросил Владимиров.
— Какое еще распоряжение?
— Выделить двадцать подвод. Из сорока двадцать. И сено.
— Да кто ты такой? — Глаза у Барсукова налились кровью. — Васька! — гаркнул он вдруг.
Из соседней комнаты вышел старший сын.
— Ты, часом, не знаешь этого сосунка? — Старик мотнул головой на Семенчика.
— Знаю, тятя. Сын батрачки Шараповых. Теперь он у красных комиссаром.