— Дура, — плюнул с досады купец. Настю он встретил у порога — Ну, что, повидалась со своим сердешным?
Настя потупилась.
«Только краснеть умеет», — подумал Шарапов.
— Я у тебя спрашиваю!
— Виделась…
— Я наблюдал в окно. Убежала, как от чумного. Пригласила бы в дом.
Насте неприятен был этот разговор, она попыталась уйти, но отец остановил:
— Поворковали небось. Али молчали?
— Разговаривали.
— О чем?
— Спрашивал, почему не выхожу.
— Спрашивал? А ты что?
— Ничего.
— А еще чем интересовался?
— Злюсь ли я на него…
— Ну, а ты?
— Злюсь.
— Ага! «Терпеть не могу! Готова удушить!» Это тоже сказала?
— Нет.
— Хватило ума, однако. В самом деле, руку бы на него не подняла?
— Завтра он уезжает… — В голосе дочери Шарапов уловил грусть.
— Завтра? Уже? Не сказал, куда?
— Не говорил.
— Постарайся выпытать у него, куда едет, надолго ли. А еще лучше, коли задержится на денек-другой. Или хочешь, чтобы уехал поскорее?
— Мне-то что? — ответила Настя и покраснела.
— Ну, иди спать. А завтра не глупи. Пойдешь с утра к нему. Оденешь платье получше.
Ночью Шарапову не спалось. Только под утро он впал в тяжелое забытье. Приснился ему Шалаев. Будто подошли они вдвоем к шалашам из древесной коры, в которых ютились старатели. Шалаев юркнул за куст по нужде, а он, Шарапов, вошел в самый большой шалаш. Видит: в берестяных мисочках золото, а в шалаше — ни души. Он и давай набивать карманы. Вдруг в шалаш влетают старатели, валят его на землю и бьют смертным боем. «Шалаев!» — истошно вопит он. И просыпается…
Все тело в холодном поту. На дворе уже день. Сквозь щелочки в ставнях льются солнечные лучи.
«К добру ли сон? — думал суеверный купец. — Золото — кровь. Но я-то им не завладел, выходит, и кровь не пущу большевикам… Поживем — увидим. Не всякий сон в руку».
За завтраком Шарапов напомнил дочери: