Председатель хотел что-то крикнуть, но в горле у него как будто что-то застряло. Зато звонок, казалось, вот-вот сорвет голос.
Ротмистр Трещенков был допрошен третьим. Он прибыл на суд в парадном мундире, при всех регалиях и, по всему видно было, чувствовал себя героем. У него хорошо был подвешен язык, и картина, которую он нарисовал судьям, была довольно впечатлительной. На главную контору двигались разъяренные толпы рабочих с кольями, камнями, железными прутьями. При этом рабочие выкрикивали бранные слова, проклятья, пели непристойные песни. Навстречу шедшей толпе был послан инженер Коршунов, пользовавшийся популярностью среди части рабочих. С риском для жизни он предпринял отчаянную попытку остановить это безрассудное шествие, уговорить повернуть обратно. Но не тут-то было… Голос благоразумия не был услышан!..
— Их цели нам были известны, — рокотал голос Трещенкова, — разгромить главную контору, перебить инженеров, разоружить воинскую команду и поднять восстание! И если бы я не приказал стрелять в толпу, я бы нарушил присягу на верность своему государю, не выполнил бы священного долга перед своим отечеством, был бы достоин всеобщего презренья! Но вследствие этого пролита кровь… Погибло много людей… Их кровь на совести подсудимых!.. Это они внушили рабочим бунтарские мысли, приведшие к печальному исходу!..
…Суд продолжался целую неделю. Член государственной судебной палаты, действительный государственный советник Переломов произнес трехчасовую обвинительную речь. Для всех подсудимых он потребовал смертную казнь.
После выступления обвинителя слово было предоставлено защитнику Алмазова и Владимирова Керенскому. Зеленова и Быкова защищал Па-тушинский.
Керенский подошел к кафедре, печальными, полными немой укоризны и сочувствия, глазами посмотрел на своих подзащитных и негромко начал:
— Господин председатель, господа! Суд выслушал объяснения подсудимых, показания свидетелей, обвинительную речь господина государственного советника. И теперь суд располагает вполне исчерпывающими и неопровержимыми доказательствами, по чьей вине пролита кровь на Ленских приисках. У меня довольно трудное положение как защитника, на этом суде, потому что мои подзащитные Трофим Алмазов и Федор Владимиров действительно совершили тягчайшее преступление. Возможно, мне было бы легче произносить свою защитительную речь, если бы я собственными глазами, — голос Керенского скорбно дрогнул, — не видел умерших в больнице от ран, слезы убитых горем женщин и детей, потерявших своих кормильцев. И могилы, господа судьи, я видел! Их легко сосчитать — двести семьдесят три!
В продолжение всей речи Керенского на устах генерал-губернатора играла иезуитская улыбка, с которой он, видно, ничего не мог поделать. Он то снимал, то надевал очки.
— Кровь погубленных людей и их могилы тягчайшим бременем легли на совесть моих подзащитных, — продолжал Керенский. — Я был, господа судьи, на кладбище. На могилах убитых была еще совершенно свежая земля. Каждый ее комок как бы шептал моему сердцу: «Здесь покоится прах человека, которого сладкими, лживыми речами склонили к забастовке, к бунту. Он виноват перед государем, перед всевышним в тяжелом грехе. Но вина его не столь тяжела, чтобы за нее надо было расплачиваться жизнью! Тем не менее его по милости Российской социал-демократической партии лишили жизни!..» От имени сей, с позволения сказать, партии действовали мои подзащитные. И тут, как говорится, комментарии излишние. Только этим они поставили себя почти вне закона. Преступление, которое они совершили, может быть искуплено только смертью. Но, господа судьи, господа! Государь милостив, господь всепрощающий. Оставим же жизнь этих преступников в руках божьих!..
Генерал-губернатор насторожился. Он, наверно, подумал, что Александр Федорович будет просить суд о помиловании преступников.
А Керенский, действительно, всепрощающим взглядом господа бога посмотрел на своих подзащитных и попросил приговорить их к пожизненным каторжным работам.
…Когда Трошке дали последнее слово, большие настенные часы с большим медным маятником ударили пять раз. Трошка выждал, пока часы перестанут бить, и начал:
— Вот так, господа судьи, скоро пробьет и наш час. И тогда мы поменяемся местами. Мы станам судьями, вы — подсудимыми! — Не, обращая внимания на звон колокольчика, Трошка продолжал: — Но то будет настоящий, грозный, но справедливый суд, а не такой, извините балаган, как мы тут видели. Вот тогда и наступит расплата за кровь наших товарищей, убитых на Бодайбинских приисках…
— Подсудимый Алмазов — крикнул председатель суда, — вы лишаетесь переднего слова!
— Последнее слово за российским пролетариатом, — громко ответил Алмазов. — Трепещите, господа! Оно громом разразится над вами! Вы за все ответите!..
— Увести его! — затрясся в крике председатель суда.
Жандармы почти вытолкали Трошку из зала суда.
Предоставляя Федору последнее слово, председатель суда предупредил, что он не должен говорить ничего лишнего, не относящегося к делу. В противном случае подсудимый будет лишен последнего слова.
— Я человек неграмотный, — сказал Федор, — по-русски плохо знаю, якут я… Всегда думал: наш государь-солнце так же добр и справедлив, как бог, а его высокие суды карают виновных, защищают правых. А вот на моих глазах грешников сделали безгрешными, ни в чем не повинных людей — преступниками.
Председатель суда прервал Федора: суд желает услышать, признает ли подсудимый себя виновным.
— Нет, не признаю, — ответил Федор. — Виноваты не мы, а вот кто — наши свидетели. Это их надо посадить на скамью подсудимых! Почему их не посадили?
— А это не твоего ума дело! — одернул председатель.
— Прошу говорить мне «вы». У вас тоже ум не длиннее прорехи на вашем виц-мундире, а совести вовсе нет!..
— Заткнуть глотку бунтовщику! — не выдержал председатель суда.
Жандармы набросились на Федора.
— Увести его!
Федора выволокли из зада.
…Суд приговорил всех четверых к пожизненной каторге.
Майя совсем извелась от тоски и одиночества, когда увезли Федора. До этого она жила надеждами на свидания с ним, кое-как успокаивала себя мыслями, что Федор хоть и в тюрьме, но недалеко от нее. А теперь даже это потеряно… День и ночь она думала, где ей с сыном приткнуть голову, и ничего не могла придумать. Вернуться в отчий дом? Но где взять денег на дорогу? И потом ей отец сказал напоследок: «Не считай нас своими родителями. Отрекаюсь».
Помыкавшись несколько дней на безлюдных приисках, Майя с сыном поехала в Бодайбо. Она рассчитывала, что ее приютит хозяин, у которого Майя жила в работницах. Но там ей отказали — им не нужна была прислуга.