— Ваше превосходительство, — заговорил после паузы Керенский, — полиция, жандармерия, вооруженные силы — все это хорошо, но есть нечто более могущественное!
— Что?
— Слово. Под солнцем нет ничего сильнее слова!
— Не понимаю, — опешил генерал-губернатор.
Керенский подошел к столу, стал и, глядя в глаза генерал-губернатору, заговорил:
— Предположим на минуточку, ваше превосходительство, следующее: по высочайшему повелению мы прибываем на прииски и во всеуслышание говорим рабочим, что в кровопролитии администрация корпорации совершенно не повинна. Во всем виноваты рабочие! Что бы было, а? — Керенский скрестил руки. — Рабочие немедленно взбунтовались бы! Это с быстротой воспламенившегося пороха распространилось бы по всей империи! Да-да, с этим не шутят! В действие были бы двинуты войска — много войск, полиция. По всей Европе шум: «В России революция». А так, — он взял в левую руку золотую цепочку от брелка, — все тихо-мирно и все довольны. Потому что пущено в ход слово.
— А что вы будете говорить на суде?
— То, что нужно. А этим мусором я не намерен утяжелять свой багаж. — Керенский стал сгребать со стола доверенности и бросать их через открытое окно в реку.
Когда была выброшена последняя бумажка, генерал-губернатор выглянул в окно, потом посмотрел на Керенского и затрясся в смехе.
— Вот это удружил, будут помнить! — закричал он на всю каюту и хлопнул Керенского по плечу.
Войдя в Лену, «Генерал Синельников» повернул против течения, поэтому пароход шел медленно. Арестованные коротали свое время в разговорах и воспоминаниях. Трошка рассказал, как он впервые, в семнадцатилетием возрасте, попал за решетку. Работал он кочегаром на кожевенном заводе и однажды уснул у топки. Мимо проходил хозяин, разбудил кочегара и избил. Трошка был самолюбив, горяч, поздно вечером подстерег хозяина у дома его любовницы, когда тот шел к ней на ночь, и изломал о его спину увесистую палку. Дело происходило в темном, глухом дворе. Пока на крик: «Караул, убивают», прибежал околоточный, Трошка отбросил в сторону обломок палки и убежал. Но хозяин узнал кочегара по мохнатой шапке, которую Трошка потерял при бегстве.
Строптивого кочегара за избиение хозяина приговорили к двум годам тюрьмы.
Второй раз Трошка поднял руку на городового и за это получил три года. Как-то помещик пожаловался городским властям, что мещанская голытьба повадилась ходить за дровами в его лес, прилегающий к городской черте. У городовых появилась новая обязанность — ловить и доставлять в участок злоумышленников, посягающих на помещичью собственность. Однажды у самого дома попалась с вязанкой сушняка одна вдова, мать троих детей. Городовой вырос перед ней как призрак и велел с дровами поворачивать обратно. Вдова в слезы, бухнулась городовому в ноги, но тот был суров и непреклонен.
Возле них остановился прохожий. Это был Трошка.
— Ты что пристал к ней, служба? — полушутливо спросил он.
Городовому было не до шуток:
— А твое какое дело? Давай, проходи. Ну, кому сказано?..
— А все-таки что тебе от нее нужно? — Трошка сжал в карманах кулаки и вплотную подошел к городовому. — Ну-ка, мать, — повернулся он к женщине, — бери свой хворост и уходи.
Не успела женщина сделать и трех шагов, как к ней подбежал городовой и ударом сбил ее с ног.
Вторым на землю полетел городовой, оглушенный кулаком Трошки. Чтобы закрепить успех. Трошка стал пинать служивого ногами…
На этот раз Трошка не стал отбывать в тюрьме полный срок, сбежал на шестой месяц: вместе с красноярским рабочим, который привязался к нему, как к родному сыну. На свободе Трошка добыл документы на другую фамилию, поехал в Екатеринослав и поступил на завод чернорабочим. Там он попался с листовками — хотел пронести их через проходную — и угодил в Сибирь. По дороге в пересыльную тюрьму сбежал, скитался в тайге, раздобыл новые документы и попал на золотые прииски.
Трошка все время убеждал своих товарищей по несчастью, что убежать вполне возможно, было бы желание. Только бежать надо до того, как попадешь после суда в тюрьму, по дороге. Он даже начал было осуждать возможный план побега, но Быков и Федор наотрез отказались бежать. Зеленов тоже заколебался. Федор был убежден, что суд его оправдает.
XI
В пересыльной тюрьме Иркутска Федора и его товарищей продержали до декабря. За это время никого из них ни разу не допросили.
Четвертого декабря в камеру вошли восемь конвойных во главе со щеголеватым унтером с золотой коронкой.
— Одевайтесь, живо! — приказал заключенным начальник конвоя.
— Всем одеваться или по выбору? — спросил Трошка.
— Всех поведем. Пошевеливайся!
— Куда? — Трошка не спешил одеваться.
— На суд.