Путешествия трикстера. Мусульманин XVI века между мирами: читать начало книги онлайн

Катехизаторы ал-Ваззана, несомненно, знали, что он читал христианские рукописи на арабском языке из библиотеки Ватикана, в том числе на такие сложные темы, как догмат Святой Троицы. Дискуссии с ал-Ваззаном охватывали широкий круг вопросов, включая сравнение исламского шариата и канонического права. Какой эффект имели такие разговоры? Решение ал-Ваззана в конце концов объявить, что он верит в догматы христианской веры, было отчасти вынужденным: в противном случае его ожидало дальнейшее тюремное заключение или обращение в рабство. Однако это решение определяли и более сложные размышления, чувства и интересы, которые мы обсудим в последующих главах, когда будем рассматривать его личность, убеждения и поведение как мусульманина.

В праздник Богоявления, 6 января 1520 года, Лев X при сослужении Грасси крестил ал-Хасана ибн Мухаммада ибн Ахмада ал-Ваззана на пышной церемонии в соборе Святого Петра – пока еще не в том реконструированном и великолепном здании, каким оно станет позже в этом столетии, но озаренном красивыми свечами в серебряных канделябрах[156]. Ал-Ваззан, наверно, сравнивал это с церемонией, проводившейся, когда влиятельный христианин добровольно переходил в ислам – «покорялся» или «сдавался» Аллаху, если использовать предпочтительную арабскую формулировку. В этом случае новообращенного облачали в североафриканскую или «турецкую» одежду и тюрбан и торжественно везли верхом на коне по улицам к гробнице святого, где он, подняв вверх указательный палец правой руки, трижды произносил перед свидетелями исповедание веры (шахаду): «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, а Мухаммад – посланник Аллаха». Затем следовал пир, после которого совершали обрезание, и новообращенный обычно принимал мусульманское имя[157].

На церемонии крещения ал-Хасана ал-Ваззана присутствовали кастелян замка Святого Ангела, которому теперь предстояло увидеть, как его узник выйдет на свободу, и три крестных отца, выбранных папой за причастность к борьбе против ислама. Одним из них был испанец Бернардино Лопес де Карвахаль, кардинал Санта-Кроче, латинский патриарх Иерусалима и давний сторонник церковной реформы. (В 1511 году он выступал вдохновителем созыва раскольнического реформаторского собора против папы Юлия II, за что разгневанный папа лишил его кардинальского сана, а Лев X впоследствии в нем восстановил.) Уже в 1508 году Карвахаль проповедовал, что близка гибель ислама во всей его ложности и греховности. Началом было отвоевание Гранады, а пророческие знамения сулили обращение мусульман и окончательное торжество церкви. Во время пленения ал-Ваззана его будущий крестный отец входил в состав папской комиссии по вопросам о путях объединения христиан против турок[158].

В эту же папскую комиссию входил и второй из крестных отцов ал-Ваззана, Лоренцо Пуччи, кардинал Санти Кватро. Будучи великим пенитенциарием Льва X, Пуччи распоряжался доходами от продажи папских индульгенций и приобрел репутацию нечестного и вороватого человека. Он был из тех церковников, поступки которых подливали масла в огонь нападок Мартина Лютера на богословское обоснование индульгенций («Папские индульгенции не снимают вины», – настаивал немецкий монах в 1517 году), но и добрых католиков они тоже могли возмущать. В сатирическом стихотворении от лица покойного слона Льва X тот завещал свои челюсти «преподобнейшему кардиналу ди Санти Кватро, чтобы он мог проглотить все деньги всего христианского мира». Тем не менее папа питал симпатию к Пуччи – земляку-флорентийцу и способному каноническому юристу. Среди других обязанностей, связанных с реформами, предложенными Пятым Латеранским собором (1512–1517), он возложил на Пуччи надзор за евреями и марранами, которые притворялись истинными новообращенными христианами[159]. Надо полагать, папа думал, что Пуччи присмотрит и за обращенным в христианство мусульманином.

Из всех крестных отцов ал-Ваззана самую важную роль в его будущем сыграл кардинал Эгидио да Витербо. Давний генерал Августинского ордена, а с 1517 года кардинал Санто-Бартоломео-ин-Изола, Эгидио был знаменитым оратором, выступавшим перед папой, церковным советом, королем, императором и Синьорией. Он проповедовал новый золотой век, о чем шла речь в его сочинении «История двадцати столетий» («Historia XX Saeculorum»), рукопись которого он завершил в 1518 году и посвятил Льву X. Автор предвидел возрождение гуманитарных наук, углубление исследований Библии и объединение мира в христианстве под властью папы римского – турки будут сокрушены, а евреи, мусульмане и индейцы Нового Света обращены в истинную веру. Он провел 1518–1519 годы в Испании в качестве папского легата, побуждая короля Карла Габсбурга к войне с турками[160].

Таким образом, все те, кто окружал ал-Хасана ибн Мухаммеда у купели при крещении, страстно желали уничтожить религию, в которой он родился. Ему дали новое имя Иоаннес Лео в честь папы римского, который окропил его водой, так что отныне эти двое были связаны духовным родством, которое каноническое право устанавливает между священником, проводящим обряд крещения, и его крестником. Бывшему мусульманину нужна была также фамилия, и, судя по записи Грасси, папа дал ему фамилию своего собственного рода: «де Медичи». Это ни в коем случае не являлось юридическим усыновлением: официальное усыновление было практически неизвестно среди флорентийских семей за последние три столетия. Скорее, это напоминало принятую как во Флоренции, так и в Венеции практику пожалования обращенным мусульманским рабам фамилии хозяина, который выступал в роли крестного отца при их крещении. Ал-Ваззан был пленником, а не рабом, но фамилия Медичи связала его с великим семейством в зависимом статусе, так же как ливрея, которую носили лакеи и слуги.

Интересно, что в дальнейшем наш новообращенный никогда не использовал «де Медичи» в качестве фамилии, упоминая о себе, а однажды назвал себя просто «servus Medecis [он неправильно написал имя!]», то есть «слуга Медичи». Никто другой тоже не называл его этим именем. Для своих современников-христиан он теперь был просто Иоаннес Лео, Джованни Леоне, из Африки[161]. Что касается меня, то я буду чаще называть его именем, которое он сам дал себе на арабском языке после обращения в христианство: Йуханна ал-Асад – Иоанн Лев. В нем сосредоточено сложное переплетение ценностей, взглядов и масок в его итальянской жизни в ближайшие семь лет[162].

После крещения Йуханна ал-Асад смог свободно покинуть замок Святого Ангела. Перейдя через Тибр и прогуливаясь по его берегам, он, наверно, сравнивал Рим с другими городами, которые он видел, и особенно с Фесом, так хорошо ему знакомым. Рим по численности населения был почти вполовину меньше Феса, но здесь находился центр соблюдавшей целибат европейской религиозной организации, привлекавшей в Ватикан мужчин из многих стран, так что на римских улицах, площадях, во дворах Йуханна ал-Асад мог слышать множество языков, помимо латыни и итальянского. Он должен был заметить, как далеко находится Ватикан от Капитолийского холма, где размещались в древности учреждения общественного органа власти, Сената римского народа, в отличие от скопления правительственных и дворцовых построек в одной части города в султанском Новом Фесе. Он, конечно, увидел бы памятники, датируемые веками, ушедшими задолго до основания Феса, правда, в плачевном состоянии; из Колизея тачками вывозили камень. В Фесе Ваттасиды, похоже, не начинали больших строительных проектов и не возводили новых мечетей в дополнение к прекрасным постройкам прошлого, а главной градостроительной задачей здесь было найти место для расселения мусульманских и еврейских беженцев из Испании. В ренессансном Риме Йуханна ал-Асад мог наблюдать признаки того процесса, который должен был через несколько десятилетий превратить город в один из великолепнейших в Европе. Юлий II и Лев X проложили новые улицы, в том числе Виа Леонина, проходящую недалеко от монастыря Эгидио да Витербо. Проектировались новые дворцы. Но процесс шел неравномерно: реконструкция собора Святого Петра, к которой приложил руку Рафаэль, в 1520‐х годах замедлилась, и волки все еще рыскали по ночам у самых стен Ватикана[163].

Лев X собирался предоставить новоявленному Джованни Леоне какую-нибудь должность или источник дохода, по крайней мере это услышал венецианский посол в Риме после церемонии крещения[164]. Но трудно представить себе Йуханну ал-Асада на посту секретаря или писаря в папском доме или в римской курии, где умение писать латиницей и владение европейскими языками были необходимым условием. Скорее, именно его знание арабского языка и рукописей, а также менталитета исламского мира представляли ценность для папы – а также для кардиналов и аристократов. Как следствие, он, вероятно, переводил документы с арабского языка для папской канцелярии, руководимой кардиналом Джулио де Медичи, и для других секретарей папы[165]. Возможно, он какое-то время служил советником библиотекаря Ватикана, должность которого ныне занимал ренессансный гуманист Джироламо Алеандро. Алеандро знал древнееврейский и древнегреческий языки и с помощью одного ученого из Греции не замедлил приступить к составлению каталога греческих рукописей в собрании Ватикана. Кроме того, у него появился интерес к арабскому языку. Перед тем как летом 1520 года отбыть с папской миссией, направленной против Лютера, Алеандро мог предложить Джованни Леоне проконсультировать двух подчиненных ему хранителей по поводу арабских рукописных книг: они были лишь частично учтены в описи 1511–1512 годов, а в 1518–1519 годах их просто свалили в одну кучу, внеся в глухой перечень «книг на разных языках»[166].

Сам Лев X был глубоко заинтересован в использовании восточных языков для распространения латинского христианства среди восточных церквей и обеспечения их союза с Западом, а также для привлечения мусульман к христианству. Уже в 1514 году он спонсировал публикацию католического требника на арабском языке, который считается первой книгой, напечатанной в Европе полностью по-арабски. В 1516 году генуэзский монах-доминиканец Агостино Джустиниани посвятил ему издание Псалтыри с параллельными текстами на латыни, греческом, иврите, арамейском и арабском языках. Миссионерский посыл этого издания охватывал как Запад, так и Восток: к стиху из Псалма 19[167] – «по всей земле проходит звук их и до пределов вселенной слова их» – Джустиниани присовокупил примечание с рассказом о жизни Христофора Колумба, «избранного Богом, чтобы исполнить это пророчество» и добавить еще один мир к сфере христианства. Если бы Лев X своим «высочайшим авторитетом» одобрил это, Джустиниани был готов разработать многоязычное издание всей Библии[168].

Разговоры об этих изданиях вполне могли происходить между папой римским и его факихом из Феса. Любитель тосканской поэзии, Лев мог бы беседовать и о стихах со своим тезкой, который всегда был настроен, как подобало арабскому литератору, вплести поэзию в свою повседневную прозу. Возможно также, что Лев напомнил Йуханне ал-Асаду еще об одном, более раннем, мусульманском госте-пленнике Папского престола: османский принц Джем, который в 1481 году проиграл своему старшему брату Баязиду[169] борьбу за трон турецкого султана, провел несколько лет в почетном заключении во Франции, а в 1489 году был перевезен в Рим и принят папой Иннокентием VIII. В отличие от простого дипломата ал-Ваззана, принц Джем въехал в город на великолепном коне, подаренном папой, в процессии римских сановников и на шесть лет своего плена был помещен в прекрасные папские покои. Сам Лев видел его в Риме в 1492 году, когда он, юный Джованни де Медичи, прибыл в город в качестве только что назначенного кардинала. Как он наверняка помнил, этот «мусульманин с гордой душой» отказался перейти в христианство, так что Лев, наверно, поздравил Йуханну ал-Асада с тем, что он оказался мудрее[170].

Летом 1521 года Лев X, возможно, также обращался к Джованни Леоне за информацией об Эфиопии. От короля Португалии Мануэля пришло письмо с триумфальной вестью, что португальские военачальники нашли в Эфиопии христианское королевство таинственного пресвитера Иоанна, которое европейцы веками искали на Востоке. Мануэль заключил соглашение с правителем королевства, который был готов подчинить свой народ римской церкви и, как предрекали некоторые средневековые сказания, содействовать ей в сокрушении неверных мусульман. Папа Лев отслужил мессу по этому случаю и приказал обнародовать письмо Мануэля, но его кардиналы выражали сомнения по поводу всего этого предприятия. Йуханна ал-Асад тоже должен был питать подобные сомнения, если судить по тому, что он написал несколько лет спустя. Да, в регионе, который европейцы называют «Эфиопией», существует христианское королевство, хотя он там и не бывал. Да, им правит «патриарх», то есть человек, обладающий как религиозной, так и политической властью, но именно европейцы ранее дали ему имя «пресвитер Иоанн». И, продолжал он добросовестно, над значительной частью территории, известной европейцам как Эфиопия, властвует мусульманский правитель[171].

Кроме подобных бесед, папа вполне мог привлекать крещеного мусульманина в роли декоративного дополнения к кругу поэтов, прелатов и шутов на многочисленных придворных празднествах. Там для папы римского играл мелодии на лютне другой новообращенный, еврей-ашкенази из Флоренции, крещенный под именем Джован Мария; он был любимым слугой Льва X и тоже получил фамилию «де Медичис»[172].

В декабре 1521 года Лев X скоропостижно скончался. Йуханна ал-Асад, возможно, ожидал, что его призовет к себе крестный отец, Бернардино де Карвахаль. По воле Карвахаля христианин-маронит Элиас бар Абрахам переписывал для него Евангелия на сирийском языке, а параллельно и латинскую Вульгату[173]. Так не мог ли Карвахаль поручить своему крестнику Джованни Леоне проделать аналогичную благочестивую работу на арабском языке? Испанский кардинал, как всегда, был предан делу уничтожения ислама: летом 1521 года, в поздравительном письме недавно избранному императору Карлу V по случаю осуждения на Вормсском сейме еретика, монаха-августинца Мартина Лютера, он высказал просьбу заняться более важной задачей – положить конец турецкой угрозе. Карвахаль отчаянно пытался добиться своего избрания папой римским, чтобы осуществить обновление церкви и мира, но проиграл Адриану Утрехтскому. Он умер в 1523 году, и ни одно из его пророчеств не исполнилось[174].

Мы можем с полной уверенностью установить, что кроме папы римского Йуханна ал-Асад состоял на службе у двух других важных особ, своим владением арабским языком способствуя достижению их религиозных и научных целей. Одним из них был Альберто Пио, князь Карпи, дипломат, как некогда сам ал-Ваззан, хотя и более крупного масштаба. Отслужив срок в качестве посла Мантуи и посла французского короля Людовика XII, Пио стал представителем императора Максимилиана при папском дворе. Со смертью Максимилиана в 1519 году и избранием его сына Карла императором Альберто Пио снова переменил позицию и перешел на должность посла Франциска I, нового короля Франции и соперника императора Карла, при папе римском. Если бы когда-нибудь Йуханне ал-Асаду захотелось убедиться, что христианская и европейская политика отмечены теми же перестановками сил и сменами лояльностей, которые он наблюдал в политике мусульманского мира, в Северной Африке и Леванте, он не мог бы найти лучшего примера, чем карьера и дипломатические посты князя Карпи[175].

Альберто Пио, кроме того, был гуманистом, изучал идеи Аристотеля и собирал религиозные, медицинские и астрономические сочинения на древнееврейском, арабском и сирийском языках. Для него Йуханна ал-Асад переписал арабский перевод Посланий святого апостола Павла, скопировав рукопись, позаимствованную Пио из библиотеки Ватикана. Как написал Йуханна ал-Асад в арабском колофоне в месяце сафаре 927 года хиджры/январе 1521 года, в выражениях, лишь приближающихся к пышным восхвалениям, принятым у мусульман, эта копия была сделана «для библиотеки высочайшего, всемогущего, благороднейшего и величайшего принца, графа Альберто ди Карпи». Князь, возможно, также попросил сделать перевод или составить резюме других арабских сочинений, находящихся в его распоряжении, таких как трактаты Аверроэса, Авиценны и ал-Газали[176].

В римском доме Альберто Пио на Кампо ди Фиори у Йуханны ал-Асада также была возможность познакомиться с другими иностранцами и такими же чужаками в Риме, как он сам. Еврей Авраам бен Меир де Бальмес занимался переводами древнееврейских рукописей князя. Христианин-маронит Элиас бар Абрахам переписывал для Пио, как и ранее для Карвахаля, сирийские тексты, в том числе Евангелия, а теперь он нашел время, чтобы украсить декоративной рамкой титульный лист выполненной Йуханной ал-Асадом транскрипции Посланий апостола Павла. Наш новообращенный христианин и этот маронит могли бы сравнить, сколь разными путями они попали в Италию – Элиас в качестве члена делегации маронитов, приглашенной в Рим Львом X в 1515 году, а Йуханна ал-Асад на пиратском корабле Бовадильи. Может быть, они вспоминали Ливан и Сирию, откуда вышел Элиас, и которые всего несколькими годами ранее, еще мусульманином, объездил Йуханна ал-Асад. А может быть, они размышляли над представлениями о божественном: о вере в Святую Троицу, проповедуемой в Риме; о единой божественной природе Иисуса Христа, как учили Элиаса в Антиохии[177]; о возвышенной пророческой и мессианской роли Иисуса в исламе[178].

И если Йуханна ал-Асад в 1522 году все еще был связан с домом Альберто Пио, то он мог встречать там андалузца Хуана де Сепульведа, чьи свежие переводы Аристотеля как раз тогда привлекли к себе внимание и покровительство князя. Несколько лет спустя Сепульведе предстояло использовать свое знакомство с учением Аристотеля в призыве к войне против жестоких и нецивилизованных турок в защиту «свободы и спасения христианского мира»[179].

Йуханна ал-Асад трудился над переписыванием Посланий апостола Павла, живя на Кампо Марцио в Риме, при церкви Святого Августина и монастыре августинцев или рядом с ним. Здесь жил его крестный отец Эгидио да Витербо, оказавший на его жизнь более важное и продолжительное влияние, чем Альберто Пио. Кардинал Эгидио, реформатор ордена августинцев, «оратор» и папский легат, был, наряду с этим, поэтом и гуманистом, глубоко погруженным в мир Платона и неоплатоников – философский выбор, совершенно отличный от аристотелизма Альберто Пио. Кроме того, с годами он пришел к убеждению в скрытой мудрости еврейской каббалы, истинное понимание которой, как он верил, перешло от неподатливых израильтян к таким образованным христианам, как он сам. Эгидио обращался за советом и переводами к еврейским ученым. В 1515 году он пригласил талантливого еврейского грамматиста Элию бен Ашера Галеви, как его называли на иврите, или Элию Левиту, как сам он называл себя на латыни, – чтобы переписывать для него каббалистические тексты. Два года спустя он поселил Левиту и его жену-еврейку с детьми в своем собственном доме в Риме. Там Левита оставался до 1527 года, создавая труды о еврейской грамматике и лексикографии, об арамейском языке и о длительной традиции изучения текста Библии на иврите, а также объясняя кардиналу библейские слова и понятия[180].

Что касается ислама, то Эгидио считал, что мусульманские книги, хотя и наполненные нечестием, могут в христианских руках вдохновить на благочестивое изучение и понимание божественных пророчеств. Такие тексты были особенно полезны для священных задач обращения и покорения враждебных турок. В 1518 году, находясь в Испании, он нашел некоего Иоаннеса Габриэля из Теруэля, который переписал для него Коран на арабском языке и сделал латинский перевод. Несколько месяцев спустя он попросил одного монаха нищенствующего ордена, Франческо из Тосканы, составить вводные заметки по арабскому языку и сам начал практиковаться в написании алфавита. Какая же удача, что по возвращении в Рим летом 1519 года он встретился с новообращенным в христианство ал-Хасаном ал-Ваззаном, и как хорошо, что он стал одним из трех крестных отцов марокканца, когда того крестили на Богоявление. Йуханна ал-Асад начал учить Эгидио арабскому языку, о чем вскоре стало известно небольшой группе европейских ученых, заинтересованных, как написал один из них, в распространении «достоинств арабской словесности среди христиан»[181].

Отношения между крестным отцом и крестником продолжались в течение следующих лет. В 1525 году, теперь уже в резиденции кардинала в Витербо, Йуханна ал-Асад пересмотрел и прокомментировал арабский текст и латинский перевод Корана, которые Эгидио привез из Испании, разъясняя непонятные фрагменты «[своему] достопочтенному господину» и исправляя ошибки в переводе[182].

Эгидио да Витербо также был активным членом гуманистических кругов Рима эпохи Возрождения, и по крайней мере три человека в этих кругах сочли бы для себя полезным поговорить с североафриканским наставником кардинала в арабском языке[183]. Анджело Колоччи председательствовал в одном из таких кружков, собиравшемся у него на вилле. Эрудит и папский секретарь, Колоччи, вероятно, мог заинтересоваться знакомством с хорошо осведомленным человеком, способным рассказать о применении арабских цифр как для вычисления, так и в качестве символов, а также об арабской системе мер и весов. Надеясь однажды написать солидный том о древних и современных мерах и весах как о ключе к божественному мироустройству, Колоччи жадно слушал бы Джованни Леоне, объясняющего (как впоследствии он сделает в своем труде), каким образом определяют в Африке расстояние между разными пунктами и как используются цифры в арабских оккультных науках. Североафриканец должен был отметить, что унция имеет одинаковый вес в Италии и в странах Магриба, но если в итальянской либре шестнадцать унций, то марокканский ратл составляет восемнадцать унций. На связь между этими двоими любителями метрологии указывает рукопись в библиотеке Колоччи «Жизнеописания арабов» («Vite de arabi») – по всей вероятности, экземпляр биографического словаря Джованни Леоне, о котором мы услышим позже[184].

Пьерио Валериано, поэт и мифограф, с удовольствием обсудил бы с Джованни Леоне символику животных, поскольку составлял в то время свой латинский труд «Hieroglyphica» со множеством отсылок к древнеегипетским традиционным знаниям и верованиям. У этих людей было много общего: Валериано тоже являлся «слугой» семьи Медичи, так как состоял секретарем кардинала Джулио де Медичи, нотариусом у Льва X, а в дальнейшем наставником папских племянников Ипполито и Алессандро де Медичи. Он также получил открытую поддержку от Эгидио да Витербо за свои первые исследования. В благодарность за такое покровительство Валериано посвятил главу об аисте кардиналу Эгидио. Отвечая Валериано в письме от апреля 1525 года, Эгидио противопоставил осуществленную мифографом реконструкцию древней мудрости и священных таинств египтян недавнему «демоническому» разрушению памятников и древних зданий Египта Селимом, «принцем турок»[185]. При этом Эгидио вполне мог представлять себе картины этих событий со слов их очевидца Джованни Леоне.

Валериано прежде всего искал значения аллегорий, связанные с животными, и часто цитировал Плиния Старшего в поддержку своих толкований. Североафриканский факих в большинстве своих работ, скорее, описывал поведение животных, способы их ловли, вкус их мяса и находил, что у Плиния, известного в арабской традиции, много мелких ошибок, когда речь идет об Африке. Несмотря на все различия, отголоски бесед между этими двоими людьми обнаруживают себя. Так, размышляя о бесстыдстве, Валериано сравнил обезьян-самцов, демонстрирующих свои срамные части, с мужчинами, которые делают то же самое «сегодня, среди египтян, поблизости от Нила, и среди мавров и турок, где… их очень почитают, верят, что они наделены исключительной невинностью и простотой, и где считается благочестивым делом собирать для них деньги». Его источником здесь, несомненно, был Джованни Леоне, писавший в своих трудах, что он видел на улицах Феса, Туниса и Каира «мошенников», которые ходят обнаженными, «демонстрируя свой срам», и даже публично занимаются сексом с женщинами, но оболваненные зрители все равно считают их святыми[186].

У историка Паоло Джовио тоже были разные животрепещущие вопросы к Джованни Леоне. В то время врач Джулио де Медичи, Джовио остался в числе его приближенных и после того, как в 1523 году кардинал стал папой Климентом VII и уже начал составлять «Истории его времени». Подобно написанным Джовио «Комментариям к делам турок», «Жизни Льва X» и «Панегирикам» – биографиям знаменитых людей, «Истории» появились в печати только много лет спустя. Но Джовио усердно собирал свидетельства, в том числе о недавней войне султана Селима I против персидского шаха Исмаила I Сефеви и о его завоевании мамлюкского Египта. Турки – враги христиан, и тем важнее, чтобы историк, пишущий о них, был хорошо осведомлен. Джовио расспрашивал купцов и путешественников, вытянул все, что мог, из Альвизи Мочениго – венецианского посла, ездившего с миссией «дружбы и мира» к Селиму, когда тот находился в Каире в 1517 году[187].

Когда бывший дипломат из Феса появился на римской сцене как слуга Эгидио да Витербо, Джовио, должно быть, ухватился за возможность расспросить его. Можно представить себе, как он засыпал североафриканца вопросами о людях: о побежденном султане Кансухе ал-Гаури, о торжествующем Селиме, о корсаре Арудже Барбаросса, и это лишь некоторые из будущих героев исторического сочинения Джовио, с кем Йуханна ал-Асад имел прямой контакт[188].

В таком разговоре с Джовио крещеному мусульманину, наверно, приходилось осторожнее выбирать слова, чем в беседе с мифографом Валериано. Султан Селим I умер от чумы в сентябре 1520 году, и ему наследовал его сын Сулейман I Великолепный. Христианские правители на мгновение обрадовались, полагая, как выразился Джовио, что «свирепый лев оставил преемником кроткого ягненка». Но взятие Белграда турецкой армией в 1521 году и захват Родоса турецким флотом и сухопутными войсками в 1522 году быстро вывели их из заблуждения. Йуханна ал-Асад, вероятно, встретил эту новость с несколько иными чувствами, чем Джовио. Помимо всего прочего, будучи пленником пиратов, он был доставлен на Родос во время плавания, приведшего его в Рим, и, должно быть, уклончиво отвечал на его вопросы. Написанные впоследствии Джовио портреты Селима подчеркивали его свирепость и жестокость: «за восемь лет правления он пролил больше крови, чем Сулейман за тридцать», – но он учитывал также сообщения о его величии, искусстве военачальника, стараниях править справедливо. Что касается мамлюкских султанов, то Джовио интересовался гаремными интригами, связанными с престолонаследием. Система избрания преемника, по его мнению, напоминала выборы папы римского коллегией кардиналов. Он хотел услышать не только о Кансухе ал-Гаури, но и о его предшественнике и бывшем хозяине, великом Каит-бее. Знал ли Джованни Леоне, что Каит-бей подарил жирафа Лоренцо де Медичи и свирепого тигра – Джангалеаццо Сфорца? Он мог видеть прекрасное изображение этого тигра в миланском замке[189].

Если такие разговоры имели место – а я полагаю, что так и было, – мы тем не менее должны отметить, что ни Валериано, ни Джовио прямо не упоминали «Джованни Леоне» в своих стихах, письмах или произведениях. В статье о слоне Валериано рассказал о папском слоне Ганноне, однако в письме-посвящении кардиналу Эгидио он не упомянул его североафриканского крестника. Джовио же приписал часть своей информации о султане Селиме венецианскому послу к «Великому турку», но не бывшему послу из Феса[190].

Что же означает такое молчание? Оно означает, что Йуханна ал-Асад находился на обочине элитарных гуманистических кругов. Он располагал полезными сведениями и мог рассказывать интересные истории, но не был достаточно важной персоной ни для того, чтобы его приняли в сердцевину этих сообществ, ни для того, чтобы уже в то время, то есть гораздо раньше, чем он стал самостоятельным автором, его публично упоминали бы за что-либо другое, кроме захвата в плен и обращения в христианство. Его владение итальянской и латинской речью все еще оставалось несовершенным; каково же было слушать его этим людям с утонченным литературным вкусом! (Они выступили даже против одного фламандского гуманиста, пытавшегося пробиться в папскую курию, за то, что он оказался слишком большим «варваром».) Крещение североафриканца – это победа христианства, но насколько надежен любой новообращенный? Йуханна ал-Асад не вызывал полного доверия[191].

Как и в доме Альберто Пио, Йуханна ал-Асад чувствовал себя вполне уверенно среди других иностранцев и чужаков в составе свиты и слуг кардинала Эгидио. Маронит Элиас бар Абрахам тоже был здесь и переписывал сирийские тексты для Эгидио, а также для Альберто Пио и Карвахаля. Однако его последний подписанный текст датирован 1521 годом, и он, может быть, вернулся в свой монастырь в Антиохии[192]. Но главное, в окружении Эгидио находился и его учитель иврита Элия Левита. В разговорах на общем для них итальянском языке Элия мог делиться с Йуханной ал-Асадом воспоминаниями о своем детстве в Германии, о годах с 1496‐го по 1515‐й, прожитых с женой и детьми в Падуе и Венеции, где он преподавал, писал и издавал свои труды. А Йуханна ал-Асад, может быть, рассказывал о своем собственном детстве в Гранаде и Фесе и о многих евреях, которых он видел и с которыми разговаривал в Северной Африке. Они могли обсуждать, как идет у Элии копирование переведенного на древнееврейский язык трактата ал-Газали по аристотелевой логике, «Мийар ал-илм» («Стандартная мера знания»). Йуханна ал-Асад, несомненно, был знаком с этим произведением великого мусульманского богослова и философа; так разве не было ему любопытно узнать, что средневековый переводчик этого сочинения, Якоб бен Махир, происходил из семьи гранадских евреев? А что думает Йуханна ал-Асад об арабской рукописи суфия и мистика ал-Буни «Шарх ал-асма ал-хусна» – исследовании пророческих и магических свойств Девяноста девяти имен Аллаха? Позднее Йуханна ал-Асад написал, что эту рукопись показывал ему в Риме «еврей из Венеции», которым, надо полагать, и был сам Элия Левита[193].

[156] Paride Grassi. Diarium. Vol. 2. F. 310r–v.

[157] Glassé C. The Concise Encyclopaedia of Islam. P. 88; The Oxford Encyclope­dia of the Modern Islamic World / Ed. by J. L. Esposito. 4 vols. New York; Oxford, 1995. Vol. 1. P. 318–321; Bennassar B., Bennassar L. Les Chrétiens d’Allah: L’histoire extraordinaire des renégats, XVIe–XVIIe siècles. Paris, 1987. P. 314–318, 325–328, 339; Penelas M. Some Remarks on Conversion to Islam in al-Andalus // Al-Qantara. 2002. Vol. 23. P. 194–198.

[158] Minnich N. H. The Role of Prophecy in the Career of the Enigmatic Ber­nar­dino López de Carvajal // Prophetic Rome. P. 111–120; Jungić J. Joachi­mist Prophecies. P. 323–326; Minnich N. The Catholic Reformation: Council, Churchmen, Controversies. Aldershot, 1993. Vol. 2. P. 364–365; Bernardino López de Carvajal. La Conquista de Baza / Trad. C. de Miguel Mora. Granada, 1995, особенно: P. 120–121; Marino Sanuto. I Diarii. Vol. 25. P. 76.

[159] Marino Sanuto. I Diarii. Vol. 25. P. 76; Gulik G. van, Eubel C. Hierarchia catholica medii aevi. Regensburg, 1913–1958. 6 vols. Vol. 3. P. 13; Bullard M. M. Filippo Strozzi and the Medici: Favor and Finance in Sixteenth-Century Florence and Rome. Cambridge, 1980. P. 103, 108, n. 61, 116; Bedini S. A. The Pope’s Elephant. P. 159; Minnich N. The Catholic Reformation. Vol. 1. P. 454; Vol. 4. P. 134–136; Bainton R. Here I Stand: A Life of Martin Luther. New York, 1959. P. 61.

[160] Об Эгидио да Витербо см.: Signorelli G. Il Card. Egidio da Viterbo: Agostiniano, umanista e riformatore, 1464–1532. Florence, 1924; O’Malley J. W. Giles of Viterbo on Church and Reform: A Study in Renaissance Thought. Leiden, 1968; Egidio da Viterbo, O. S. A. e il suo tempo (Atti del V convegno dell’Istituto Storico Agostiniano, Roma-Viterbo, 20–23 ottobre 1982). Roma, 1983; Reeves M. Cardinal Egidio of Viterbo: A Prophetic Interpretation of History // Prophetic Rome. P. 91–109; Martin F. X. Friar, Reformer, and Renaissance Scholar: Life and Work of Giles of Viterbo, 1469–1532. Villanova, 1992.

[161] Paride Grassi. Diarium. Vol. 2 F. 310v: «Jo. Leo de Medicis». Официальный дневник Бьяджио де Мартинелли также подсказывает, что именование «де Медичис» носило неформальный характер: Папа «eum… imposuit nomen Joannes et inde inita missa me instante donavit illi coognomen de domo sua de Medicis» (Vat. Lat. 12276, цит. по документам А. Кодацци: Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 456–457); Biblioteca Estense Universitaria (Modena). MS Orientale 16-alfa.J.6.3. The Epistles of Saint Paul in Arabic. F. 1r-v; Benedicti J. La Somme des Pechez. Paris, 1595, bk. 4, гл. 6, 464–465 — о формах духовного родства, заключаемого между людьми при таинстве крещения; Klapisch-Zuber Ch. L’adoption impossible dans l’Italie de la fin du Moyen-Âge // Adoption et fosterage / Sous la dir. de M. Corbier. Paris, 1999. P. 321–337; Kuehn Th. L’adoption à Florence à la fin du Moyen-Âge // Médiévales. 1998. № 35. Autumn. P. 69–81; Bono S. Schiavi musulmani. P. 287; Christiane Klapisch-Zuber, письмо к автору от 5 марта 2003 года; Раухенбергер говорит о Джованни Леоне как об «усыновленном» папой Львом и называет папу его «приемным отцом», а Джованни Леоне «приемным сыном» папы (Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 74, 88, 90). Однако этот текст был написан им раньше, чем ему довелось познакомиться с вышеприведенными недавними исследованиями о законном усыновлении и о неформальном принятии на воспитание во флорентийских семьях.

[162] Biblioteca Estense Universitaria (Modena). MS Orientale 16-alfa.J.6.3. The Epistles of Saint Paul in Arabic. F. 68; Real Biblioteca del Escorial. Manu­scritos árabes. MS 598. Al-Hasan al-Wazzan, Jacob Mantino, et al. Arabic-Hebrew-Latin, Spanish dictionary. F. 117b; Biblioteca Apostolica Vaticana. Vat. Ar. 357. F. 1a.

[163] Delumeau J. Rome au XVIe siècle. Paris, 1975. P. 60–81; Partner P. Renais­sance Rome. 1500–1559. Berkeley; Los Angeles, 1976, гл. 6.

[164] Marino Sanuto. I Diarii. Vol. 28. P. 178.

[165] О должностях при римском дворе см.: Ferrajoli A. Il ruolo della corte; D’Amico J. F. Renaissance Humanism in Papal Rome: Humanists and Churchmen on the Eve of the Reformation. Baltimore; London, 1983, гл. 2; Partner P. The Pope’s Men: The Papal Civil Service in the Renaissance. Oxford, 1990.

[166] Джироламо Алеандро стал секретарем Джулио де Медичи в 1517 году и находился в контакте с людьми, которым был знаком Джованни Леоне, в том числе с Эгидио да Витербо. Библиотекарем Ватикана Алеандро был назначен в июле 1519 года, сразу после смерти Зеноби Аччаюоли, и успел подготовить каталог греческих книг к декабрю 1521 года (Pasquier J. Jérôme Aléandre de sa naissance à la fin de son séjour à Brindes. Paris, 1900. P. 113–124; Odier J. B. La Bibliothèque Vaticane de Sixte IV à Pie XI. Vatican, 1973. P. 29–30, 42, n. 98; Balagna Coustou J. Arabe et humanisme dans la France des derniers Valois. Paris, 1989. P. 21–24). О каталоге 1511–1512 годов, составленном Фабио Виджиле, а также о перечне 1518–1519 годов, составленном хранителем Лоренцо Парменио, см.: Levi Della Vida G. Ricerche sulla formazione. P. 34–47, 111–112. Леви делла Вида указывает, что до середины XVI столетия каждый инвентарный список основывался на осмотре самих книг, а не на предыдущих каталогах, и подчеркивает трудности, возникавшие перед ватиканскими библиотекарями и хранителями, не читавшими на языках описываемых ими рукописных книг. Парменио, оказавшийся столь беспомощным, имея дело с арабскими рукописями, наверняка был бы рад содействию со стороны новообращенного Йуханны ал-Асада. Однако Парменио умер около 1522 года, не пополнив инвентарь новыми описаниями согласно формуляру, а вскоре на его место и на место его сотоварища-хранителя Ромоло Маммачини, он же Бернардо, поставили других сотрудников (Odier J. B. La Bibliothèque Vaticane. P. 112; Vatican, Archivio Segreto Vaticano. Camera Apostolica, Introitus et Exitus, no. 559. F. 214v; no. 560. F. 226r; no. 561, F. 153v, 158r, 174v, 180r, 197v).

[167] В переводах на церковно-славянский и русский языки это псалом 18 (Прим. пер.).

[168] Hamilton A. Eastern Churches and Western Scholarship // Rome Reborn: The Vatican Library and Renaissance Culture / Ed. by A. Grafton. Washing­ton; New Haven; Vatican, 1993. P. 233–240. В г. Фано был напечатан Бревиарий 1514 года на арабском языке: Psalterium Hebraeum, Graecum, Arabicum, Chaldeum cum tribus latinis interpretationibus et glossis / A cura di Agostino Giustiniani. Genoa, 1516. F. 2r, 25r–27r; Roper G. Early Arabic Printing in Europe // Middle Eastern Languages and the Print Revolution. A Cross-Cultural Encounter / Ed. by E. Hanebutt-Benz, D. Glass, G. Roper, T. Smets. Westhofen, 2002. P. 131–132.

[169] Османский султан Баязид II (1481–1512) (Прим. науч. ред.).

[170] Sultan Djem. Un prince ottoman dans l’Europe du XVe siècle d’après deux sources contemporaines: «Vaki‘at-I Sultan Cem», «Oeuvres» de Guillaume Caoursin / Sous la dir. de N. Vatin. Ankara, 1997. P. 50, 55–56, 196–210, 342–346, 343, n. 69.

[171] Manuel I. Epistola invictissimi Regis Portugalliae ad Leonem X. P. M. super foedore inito cum Presbytero Joanne Aethiopiae Rege. N. p. [Strasbourg], n. d. [1521]; Paride Grassi. Diarium. Vol. 1. 340r–341r; CGA. F. 3r; Ramusio. P. 21; Épaulard. P. 6; Silverberg R. The Realm of Prester John. Athens, 1972. P. 210–264.

[172] Bedini S. A. The Pope’s Elephant. P. 89–90; Slim H. C. Gian and Gian Maria, Some Fifteenth- and Sixteenth-Century Namesakes // Musical Quarterly. 1971. Vol. 57 (4). P. 562–574; Vogelstein H., Rieger P. Geschichte der Juden in Rom. 2 bde. Berlin, 1895. Bd. 2. S. 119–120; Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 102–107.

[173] BNF. MS Syriaque 44. Liber quatuor Evangelistarum Caldaice Scriptus Anno incar. 1521 — сирийский и латинский текст в параллельных колонках. Колофон, датированный маем 1521 года, стихотворное посвящение и молитвы Элиаса бар Абрахама в честь Бернардино де Карвахаля, патриарха Палестинского, кардинала Санта Кроче, в параллельных колонках на сирийском, латинском и арабском языках (F. 178r–186v). В 1517 году Элиас переписал для Карвахаля Псалтырь на сирийском языке и на латыни (Levi Della Vida G. Ricerche sulla formazione. P. 134, n. 2).

[174] Bernardino López de Carvajal. Epistola ad invictissimum Carolum in Imperio E. super declaratione M. Suae contra Lutherum facta. N. p., n. d. [June 1521]. F. 3r–4v; Minnich N. H. The Role of Prophecy. P. 117–120.

[175] О дипломатической карьере Альберто Пио, князя Карпи, см.: Marino Sanuto. I Diarii. Vols. 20–46 passim; Setton K. M. The Papacy. Vol. 3. P. 88, 134, 136, 172–173, 226; Bedini S. A. The Pope’s Elephant. P. 46, 57; Rombaldi O. Profilo biografico di Alberto Pio III, Conte di Carpi // Alberto Pio III, Signore di Carpi (1475–1975). Modena, 1977. P. 7–40; Sabattini A. Alberto III Pio: Politica, diplomazia e guerra del conte di Carpi. Carpi, 1994; Minnich N. The «Protestatio» of Alberto Pio (1513) // Società, politica e cultura a Carpi ai tempi di Alberto III Pio (Atti del Convegno Internazionale. Carpi, 19–21 Maggio 1978). 2 vols. Padova, 1981. Vol. 1. P. 261–289; Svalduz E. Da Castello a «città»: Carpi e Alberto Pio (1472–1530). Roma, 2001. P. 100–144. Дипломатическая корреспонденция Альберто Пио за годы службы послом Максимилиана I: University of Pennsylvania Library. Special Collections. MS Lea 414, no. 1–56.

[176] Levi Della Vida G. Ricerche sulla formazione. P. 103–107; Biblioteca Estense Uni­versitaria (Modena). MS Orientale 16-alfa.J.6.3. The Epistles of Saint Paul in Arabic. F. 68; Puliati P. Profilo storico del fondo dei Manoscritti Orientali della Biblioteca Estense // Bernheimer C. Catalogo dei Manoscritti Orientali della Biblioteca Estense. Modena, 1960. P. VII–X: у Альберто Пио был экземпляр того самого труда ал-Газали, который ал-Ваззан брал читать в Ватиканской библиотеке; Vasoli C. Alberto Pio e la cultura del suo tempo // Società, politica e cultura a Carpi. P. 3–42; Schmitt Ch. Alberto Pio and the Aristotelian Studies of His Time // Ibid. P. 43–64.

[177] «Единая божественная природа Иисуса Христа» — догмат, присущий некоторым восточным церквям, не признавшим Халкидонский собор. Маронитская церковь не принимает этот догмат, так как с XII века состоит в официальной унии с католической церковью. Здесь, видимо, речь идет о том, что Элиас обучался у сиро-яковитов; одним из центров Сиро-яковитской церкви являлась Антиохия. Сиро-яковиты придерживаются догмата о единой божественной природе Иисуса Христа (Прим. науч. ред.).

[178] Ibid. P. 60–61; Sestan E. Politica, società, economia nel principato di Carpi fra quattro e cinquecento // Società, politica e cultura a Carpi. P. 685; The Epistles of Saint Paul in Arabic. F. 1r. Молитва Элиаса бар Абрахама за Альберто Пио, «справедливого и христолюбивого человека, любящего чужестранцев, состраждущего бедным»: BNF. MS Syriaque 44. F. 184v; Levi Della Vida G. Ricerche sulla formazione. P. 106–107, 133–136, ил. 6, no. 3.

[179] Schmitt Ch. Alberto Pio. P. 61–63; Losada À. Juan Ginés de Sepúlveda a través de su «Epistolario» y nuevos documentos. Madrid, 1973. P. 37–46; Pagden A. Lords of All the World: Ideologies of Empire in Spain, Britain and France c. 1500 — c. 1800. New Haven; London, 1995. P. 99–101; Juan Ginés de Sepúlveda. Ad Carolum V. Imperatorem ut bellum suscipiat in Turcas cohortatio. Bologna, 1529.

[180] Об Эгидио да Витербо в дополнение к ссылкам в прим. 2 на с. 100, см.: Secret F. Les Kabbalistes chrétiens de la Renaissance. Paris, 1964. P. 106–123; O’Malley J. W. Egidio da Viterbo and Renaissance Rome // Egidio da Viterbo, O. S. A. e il suo tempo. P. 67–84; Monfasani J. Sermons of Giles of Viterbo as Bishop // Ibid. P. 137–189; Martin F. X. Giles of Viterbo as Scripture Scholar // Ibid. P. 191–222; Rowland I. The Culture of the High Renaissance, гл. 6. Об Элии Левите см.: Weil G. E. Élie Lévita, humaniste et massorète (1469–1549). Leiden, 1963, особенно гл. 4, 9–10 и о его различных именах: P. 3–8. В числе других евреев, помогавших Эгидио да Витербо в его занятиях, был Барух де Беневент, который перевел для него несколько текстов из каббалистического «Зохара» (Secret F. Les Kabbalistes chrétiens. P. 109), но Элия Левита был его ближайшим и самым постоянным учителем.

[181] O’Malley J. W. Giles of Viterbo. P. 72, n. 1. Martin F. X. Friar, Reformer. P. 173, 178, n. 45; Ibid. Giles of Viterbo. P. 218, n. 79. Коран на арабском языке с латинским переводом и резюме скопирован в 1621 году Дэвидом Колвиллом с рукописной книги в Эскориале, переписанной по заказу Эгидио да Витербо: Biblioteca Ambrosiana (Milan). MS D100 inf. F. 1a–2b; Löfgren O., Traini R. Catalogue of the Arabic Manuscripts in the Biblioteca Ambrosiana. Milan, 1975. 2 vols. Vol. 1. P. 41–43, no. 43; Biblioteca Angelica (Rome). MS SS. 11/4. Rudimenta Linguae Arabicae, excerpta per me Fratrem Franciscum Gambassiensem, anno 1519, sic volente ac iubente Reverendissimo D. Egidio Cardinali meo patrono; Johann Albrecht Widmanstadt. Liber Sacrosancti. F. a***4a–b.

[182] Ссылка на «Иоаннеса Лео» из рукописного Корана 1518–1525 годов: Biblioteca Ambrosiana (Milan). MS D100 inf. F. 1a–2b; Löfgren O., Traini R. Catalogue of the Arabic Manuscripts. Vol. 1. P. 43. Работа ал-Ваззана над переводом Корана рассмотрена ниже в главе 8.

[183] Об этих кругах см.: Gaisser J. H. The Rise and Fall of Goritz’s Feasts // Renaissance Quarterly. 1995. Vol. 48. P. 41–57; Bedini S. A. The Pope’s Elephant. P. 80, 154, 161, 207; Gouwens K. Remembering the Renaissance: Humanist Narratives of the Sack of Rome. Leiden; Boston; Cologne, 1998. P. 7, 14–19.

[184] Ibid. P. 14, 105; CGA. F. 60v (rethl); Ramusio. P. 85–86; Épaulard. P. 90. Об интересе Анджело Колоччи к счету, нумерологии и метрологии см.: Rowland I. The Culture of the High Renaissance, гл. 5. Я признательна Ингрид Роуланд, показавшей мне раздел «Vite de arabi» в библиотечном собрании Колоччи, публикацию которого она готовит. Хотя единственная имеющаяся в настоящее время рукопись биографического словаря Йуханны ал-Асада озаглавлена «De Viris quibusdam Illustribus apud Arabes», сам он называл ее «Le Vite de li Philosophi arabi» (CGA. F. 418v, немного иначе в: Ramusio. P. 201); таким образом, Колоччи располагал другой копией. Колоччи также составил рукописное сочинение «Заметки об Оттоманской империи», которое могло включать в себя сведения, сообщенные нашим новообращенным христианином (Vat. 4820, цит. по: Lattès S. Recherches sur la bibliothèque d’Angelo Colocci // Mélanges d’archéologie et d’histoire de l’École française de Rome. Vol. 48. Rome, 1931. P. 343).

[185] Gouwens K. Remembering the Renaissance, гл. 5; Pierio Valeriano. Hie­ro­glyp­hica seu De sacris Aegyptiorum aliarumque genium literis commentarii. Lyon, 1602. Lib. 17. P. 167–168; Idem. Les Hieroglyphiques / Trad. par J. de Montlyart. Lyon, 1615. Lib. 17. P. 209–211. Рукопись «Hieroglyphica» была впервые напечатана в Базеле в 1556 году: Idem. Amorum Libri V. Venice, 1549. F. 81r–82v: «Ad Aegidium Viterbien. Hermitarum Antistitem De Vero Amore». Издание: Hexametri, Odae et Epigrammata. Venice, 1550, содержит множество стихов, посвященных Льву X, а также стихотворение в честь Альберто Пио, князя Карпи (F. 21v–23r).

[186] Pierio Valeriano. Hieroglyphica. Lib. 6. P. 62; Idem. Les Hieroglyphiques. Lib. 6. P. 77; CGA. F. 183r–v, 441v–442r; Ramusio. P. 198–199, 439; Épaulard. P. 223–224, 554.

[187] Zimmerman T. C. P. Paolo Giovio: The Historian and the Crisis of Sixteenth-Century Italy. Princeton, 1995. P. 14–59. О подходе Джовио к работе над историческими и биографическими сочинениями и о датировке создания и публикации его трудов см.: Ibid. P. 24–227, 221–222, 268–274, 287–290; Paolo Giovio. Commentario de le cose de’ Turchi. Roma, 1532. F. 25v–26r; Turcarum rerum commentarius Pauli Iouii / Trad. par Francesco Negri. Paris, 1539. P. 60–61; Marino Sanuto. I Diarii. Vol. 24. P. 290–291 (инструкции для Альвизи Мочениго и Бартоломео Контарини: «monstrando la vera amicitia e paxe è tra soa excelentia et nui»); Vol. 25. P. 142–158, 626–632 (на с. 142: письмо султана Селима венецианскому дожу об успехе посольства, 24 шаабана 923 года хиджры/10 сентября 1517 года).

[188] Например, Джовио писал о войнах Селима против шаха Исмаила и мамлюка Кансуха ал-Гаури в: Turcarum rerum commentarius. P. 41–61, а также в: La Prima Parte delle Historie del suo tempo / Trad. di Lodovico Domenichi. Venezia, 1555) lib. 17–18. F. 477r–540r (страницы, написанные к 1524 году: Zimmerman T. C. P. Paolo Giovio. P. 287). В свои панегирики знаменитым военным и политическим деятелям Джовио включил портреты Кансуха ал-Гаури, Селима, Сулеймана, Аруджа Барбароссы и его брата Хайраддина, а также еще нескольких мамлюкских и османских султанов, одного недавно правившего султана Туниса и саадитского шерифа Марокко (Elogia virorum bellica virtute illustrium veris imaginibus supposita. Firenze, 1551; Gli elogi, vite brevemente scritti d’huomini illustri de guerra, antichi et moderni / Transl. Lodovico Domenichi. Firenze, 1554).

[189] Setton K. M. The Papacy. Vol. 3, гл. 6; Paolo Giovio. Commentario de le cose de’ Turchi. F. 18r–26r; Turcarum rerum commentarius. P. 41–61; Idem. Elogia virorum bellica virtute. P. 153–156, 218–219, 325–326; Idem. Gli elogi, vite brevemente scritti d’huomini. P. 197–201, 272–279, 419–421.

[190] Pierio Valeriano. Hieroglyphica. Lib. 2. P. 20, lib. 17, 167–168; Idem. Les Hieroglyphiques. Lib. 2. P. 24–25, lib. 17. P. 209–211; Paolo Giovio. Com­men­tario de le cose de’ Turchi Giovio. F. 25v–26r; Turcarum rerum com­men­tarius. P. 60–61.

[191] Rowland I. The Culture of the High Renaissance. P. 250–253 (Гуманистом, о котором идет речь, был Христофорус Лонголиус (Christophe de Longueil, ок. 1490 — 1522). — Прим. пер.). По предположению Дитриха Раухенбергера (Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 79–80), Иоаннес Лео изображен на написанном около 1519-1520 года портрете венецианского художника Себастьяно дель Пьомбо («Портрет гуманиста», Национальная галерея искусств, Вашингтон; Samuel H. Kress Collection, 1961.9.38). Это весьма маловероятно. Во-первых, Майкл Херст, специалист по живописи Себастиано, убедительно доказал, что изображенная фигура — это ученый-гуманист и поэт Маркантонио Фламинио. Фламинио многое связывало с Себастьяно. В это время он находился в Риме и, родившийся в 1498 году, был как раз в таком же молодом возрасте, как человек на картине. Лицо, волосы и борода человека на портрете в Национальной галерее сильно напоминают черты на медальоне с доказанным изображением Фламинио, см.: Hirst M. Sebastiano del Piombo. Oxford, 1981. P. 101–102. Во-вторых, ничего в облике этого человека, в его черной мантии ученого, в перчатках или в книге, глобусе и письменных принадлежностях на полке рядом с ним не напоминает о факихе из Северной Африки или о бывшем после фесского султана ко двору Великого Турка. Книга, лежащая возле руки ученого, не на арабском языке. Глобус, подобно карте, — частый атрибут на итальянском портрете ученого, и на нем, как кажется, Африка не видна. Здесь нет ни одного из традиционных указаний, обнаруживающихся на итальянских картинах начала XVI века и говорящих о том, что изображенный человек — не европейского, а мусульманского происхождения: ни характерного головного убора, ни мантии, ни усов. Нет даже турецкого ковра, покрывающего стол, на который опирается локтем ученый — этот мотив Себастьяно ранее ввел в итальянскую портретную живопись; нет и принадлежностей посла из мусульманского мира. О таких картинах см.: Jardine L., Brotton J. Global Interests: Renaissance Art between East and West. Ithaca, 2000. P. 40–44.

[192] Martin F. X. Giles of Viterbo. P. 216–217: «Жиль из Витербо был одним из покровителей [христианина-маронита Элиаса бар Абрахама], как показывает Инсбрукская рукопись [Сирийская Псалтырь], и, вероятно, был также одним из его учеников». О его неизвестном местопребывании после 1521 года: Levi Della Vida G. Ricerche sulla formazione. P. 134, n. 1.

[193] Weil G. E. Élie Lévita. P. 37–38; Schwarz A. Z. Die hebräischen Handschriften der Nationalbibliothek in Wien. Vienna, 1925. № 152 (C8). P. 162–163; Jeru­selem: Encyclopaedia Judaica, 1972. Vol. 15. P. 1323. Переводчиком был Якоб Бен Махир, врач из Монпелье и потомок ученого и переводчика Иуды ибн Тиббона из Гранады; Biblioteca Medicea Lau­renziana (Florence). MS Plut. 36.35. Al-Hasan al-Wazzan. De Viris quibusdam Illustribus apud Arabes. F. 42v; De Viris quibusdam Illustribus apud Arabes, per Johannem Leonem Affricanum [sic] // Johann Heinrich Hottinger. Bibliothecarius Quadripartitus. Zurich, 1664. P. 263; CGA. F. 184v; Ramusio. P. 199; Épaulard. P. 225. Об ал-Буни (ум. 622/1225), его написании имен Аллаха и о других тайных науках см.: Fahd T. La divination arabe. Études religieuses, sociologiques et folkloriques sur le milieu natif de l’Islam. Paris, 1987. P. 230–238.