Путешествия трикстера. Мусульманин XVI века между мирами: читать начало книги онлайн

Подобно многим в кругу Ваттасидов, ал-Ваззан не без оговорок воспринимал религиозное настроение саадитского шерифа, в особенности его приверженность учению ал-Джазули. Ученик ал-Джазули, ас-Саййаф, некогда выступил против ранних Ваттасидов и в глазах ал-Ваззана являлся еретиком и противником шариата. Наверняка ал-Ваззану внушал беспокойство и другой последователь ал-Джазули, блистательный ал-Газвани, проживший несколько лет в Фесе около 919/1515 года: услыхав, как одна женщина испустила приветственный вопль в честь султана ал-Буртукали, ал-Газвани разбранил ее, вскричав: «Я султан этого мира и последующего». В конце концов ал-Газвани покинет Фес и все влияние своей святости, как и всех своих последователей, отдаст на службу саадитскому шерифу[49]. Впрочем, находясь в свите Мухаммада ал-Каима, ал-Ваззан, конечно, должен был держать все критические соображения при себе.

Большинство же миссий и поручений во все годы службы ал-Ваззан исполнял для султана Феса[50]. Совершив два отдельных путешествия, он объездил все Северное и Центральное Марокко, побывал в городах, деревнях и селениях, проехал верхом от побережья до высокогорья. Путешествуя по многоводному северу, в Рифских горах вдоль Средиземного моря, по равнинам и северным склонам Среднего Атласа, он мог лакомиться поспевающим виноградом, инжиром и другими фруктами, есть маслины, зревшие в течение лета. Если в этих местах в конце весны его заставали дожди, он мог радоваться их приходу вместе с местными жителями, которые называли такие дожди «водой нусу», благословенной влагой, питающей рост молодых растений, и сберегали ее дома в маленьких бутылочках.

Опаснее было подниматься в горы Среднего Атласа, так как в горных лесах водились львы и леопарды. Здесь встречались ущелья, которые нужно было обходить по дальнему перевалу или преодолевать по мосту. Ал-Ваззану особенно запомнился «чудо-мост» через реку Себу, ловко построенный берберской общиной в Среднем Атласе: прочная корзина, вмещавшая целых десять человек, которую переправляли через пропасть с помощью блоков. Он наслаждался поездкой, пока не услышал разговор о том, как однажды корзину нагрузили сверх меры и пассажиры попадали в реку, бурлящую далеко внизу, «отчего у меня по телу пошли мурашки от ужаса»[51].

Во время некоторых путешествий ал-Ваззан участвовал в военных действиях: несколько раз при Азелле, которую Мухаммад ал-Буртукали не смог отбить у португальцев; в 915/1509 году при городе Тефза, на северном склоне Высокого Атласа, где ал-Ваззан предложил стратегию ведения переговоров, благодаря которой удалось вернуть восставших жителей в подчинение султану Феса; а в 921/1515 году при городе ал-Мамура на Атлантическом берегу, где португальцы пытались возвести крепость, но были жестоко разбиты войсками Мухаммада ал-Буртукали и его брата. Ал-Ваззан долго помнил картины и шум этой битвы, а особенно сокрушительный огонь ваттасидских пушек по португальским кораблям. «Три дня, – писал он, – морские волны имели цвет крови»[52].

В других случаях он ездил в свите Мухаммада ал-Буртукали – с делегацией или сам по себе, с рекомендательными письмами султана и с инструкциями, предписывавшими установить отношения с тем или иным шейхом (вождем), градоначальником или местным правителем[53].

В разгар своих поездок по Марокко, примерно в 918/1512 году, после того как в начале лета он побывал в Сафи, у Йахйа-у-Тафуфта, с поручением от султана, ал-Хасан ал-Ваззан отправился в длительное двухмесячное путешествие через Сахару в Томбукту. Из Сафи он спустился в Марракеш, затем на юго-восток через горы Высокого Атласа и Анти-Атласа в Сиджилмасу, оазис на краю пустыни. Некогда красивый город, обнесенный стенами, политический и экономический центр прежних берберских династий, в начале XVI века Сиджилмаса превратилась в скопление укрепленных деревень, каждая с собственным мелким вождем, где берберы, еврейские торговцы и ремесленники, купцы из Северной Африки и из других мест торговали с землями, лежащими за Сахарой. Ал-Ваззан прислушивался к разговорам о ценах и таможенных пошлинах, рассматривал монеты местной чеканки и наблюдал, как арабские всадники собирают подати, пока, наконец, не установилась подходящая погода для отправки караванов в пустыню[54].

Совершая первую поездку такого рода со своим дядей восемью годами раньше, он учился тонкостям дипломатии, а на этот раз направлялся в империю Сонгаи с полномочной самостоятельной дипломатической миссией. С середины XVI столетия правители Сонгаи сменили владетелей Мали в роли верховенствующей силы на территории, известной как Билад ас-Судан (от судан, чернокожие), Страна черных. Империя Мали, основанная одним из народов семьи манде, распространилась от города Гао в среднем течении Нигера до самого Атлантического океана. Когда могущество малийцев ослабло и они упустили Гао, то Сунни Али из племени сонгаи – «человек большой силы, огромной энергии и безжалостный головорез», по словам одного местного историка, – начал завоевание Среднего Нигера. Во время ал-Хасана ал-Ваззана под властью Аскиа Мухаммада, ревностного мусульманина и предприимчивого военачальника, многонациональная империя с центрами в Гао и Томбукту простиралась на запад от реки Нигер едва ли не до Атлантики, и на сотни миль к востоку до султаната Аир (на территории нынешнего Нигера), граничащего с королевствами хауса. В конце концов завоевания Аскиа Мухаммада на севере, на территории Сахары, охватили прибыльные соляные копи Тагазы в двадцати днях пути от Томбукту, хотя во время второго визита ал-Хасана ал-Ваззана цена на соль в Томбукту все еще стояла очень высоко[55].

Ал-Хасан ал-Ваззан хорошо знал историю Аскиа Мухаммада: как он, будучи доверенным наместником сонгайского правителя Сунни Али, восстал против сына и преемника последнего в 898/1493 году и провозгласил себя султаном; и как несколько лет спустя, движимый религиозным рвением и в надежде узаконить свой захват власти, он совершил паломничество в Мекку с громадным эскортом из военных и ученых, а также с богатой казной для раздачи подарков. Это благочестивое начинание, как и долги, возникшие из‐за него, все еще были у всех на устах, когда в 910/1504 году ал-Хасан ибн Мухаммад впервые побывал в Стране черных вместе с дядей[56].

Кроме того, они с дядей, надо полагать, во все уши слушали, что говорят мусульманские богословы в Томбукту о недавнем визите в Гао магрибинского ученого ал-Магили. Ал-Магили проповедовал строжайшее неприятие неверных, особенно евреев, отступников от ислама и сторонников тахлита (от халата, смешивать) – речь идет о смешении законов и ритуалов неверных с исламскими. С тех пор как он побудил мусульман оазиса Туват в Северной Сахаре не только разорвать торговые связи с евреями, но и разрушать синагоги, захватывать имущество евреев и убивать их, на него с тревогой смотрели не столь приверженные пуризму североафриканские правители, например ваттасидский султан Феса. Вскоре после этих кровавых событий в пустыне ал-Магили явился в Фес излагать свои воззрения, но рассердил и тамошних законоведов, и султана и был изгнан из города.

Не устрашенный, ал-Магили отправился на юг, в Страну черных, где около 903/1498 года встретился в Гао с Аскиа Мухаммадом, который только что вернулся из паломничества в Мекку, преисполненный обретенной там благодати (барака, божественное благословение). Ал-Магили, построив наставление в форме вопросов и ответов, указал исполненному религиозного пыла правителю, какие меры дóлжно принимать против «неверных» и «грешников». Эти категории он определял очень приблизительно. Так, он разрешил Аскиа Мухаммаду конфисковывать владения Сунни Али на том основании, что бывший правитель Сонгаи не был истинным мусульманином и позволял процветать многобожию, а также предписал Аскиа Мухаммаду освобождать любого из рабов Сунни Али, бывшего истинным мусульманином на момент взятия в плен, и, наконец, санкционировал будущие завоевания Аскиа Мухаммадом земель тех правителей, не исключая мусульман, которые несправедливо захватывали имущество своих подданных[57].

Последствия этих благочестивых увещеваний были перед глазами ал-Хасана ал-Ваззана во время обеих его поездок в Страну черных. Он мог видеть множество пленных, захваченных в войнах, которые вел Аскиа Мухаммад. Кого-то из них порабощали как неверных, никогда не бывших мусульманами, женщин брали в рабство как жен ненастоящих мусульман. Ал-Ваззан отметил политику обложения тяжелыми налогами и данью, проводимую Аскиа Мухаммадом в завоеванных землях, и написал о нем следующее: «Султан Томбукту – смертельный враг евреев до того, что в его областях нет ни одного еврея. И мало того, если султан узнает, что кто-нибудь из купцов из Берберии торгует с евреями, состоит в партнерстве с евреями или является агентом евреев <…> то конфискует все его товары и передает их в королевскую казну, едва оставив ему денег, чтобы вернуться домой»[58].

Важной обязанностью нашего дипломата, конечно, было доносить обо всех подобных обстоятельствах Мухаммаду ал-Буртукали в Фес. Коммерческие связи с империей Сонгаи имели центральное значение: ткани (частью из Европы), медные изделия, рукописи, финики, лошади, упряжь текли на юг из Феса, Марракеша и их областей через Сиджилмасу в Тагазу или в оазис Туват, а оттуда в Томбукту и в Гао. Золото, рабы, кожаные изделия, перец и другие специи из всего региона южнее Сахары поступали на север из Томбукту и Гао теми же путями. Султана Феса надлежало извещать обо всем, что могло нанести ущерб этой торговле, наряду со сведениями о товарах и рыночных ценах. Султан нуждался также в непосредственном наблюдении за политической и религиозной жизнью в Билад ас-Судане, Стране черных: какие царства попали под власть Аскиа Мухаммада и как они управляются? Каково положение богословов и законоведов? Связи между берберскими династиями и регионом южнее Сахары поддерживались веками, и во времена ал-Ваззана между Фесом и Томбукту существовало оживленное движение ученых людей и книг[59].

Ал-Хасан ал-Ваззан не оставил нам своего точного маршрута по Стране черных, но привел подробности о некоторых остановках во время второй миссии. Судя по всему, он получил первую аудиенцию у Аскиа Мухаммада во дворце в Томбукту, который, как узнал ал-Ваззан, спроектировал андалусский архитектор двести лет тому назад. Главный королевский дворец находился в Гао, но, подобно европейским монархам, Аскиа Мухаммад постоянно путешествовал в сопровождении многочисленных придворных и по дороге решал государственные дела. Ал-Ваззану пришлось встать перед ним на колени и посыпать пылью голову и плечи – такова была церемония самоуничижения, положенная «даже послу великого правителя». За полтора столетия до этого знаменитый путешественник и писатель Ибн Баттута был свидетелем подобных же проявлений почитания со стороны подданных императора Мали и удивлялся, как они не запорошат себе глаза[60].

Все общение с Аскиа Мухаммадом, на языке сонгаи или на арабском, шло через посредников. Когда ал-Ваззан отправился в близлежащий порт Кабара, он, наконец, смог поговорить напрямую с его главным начальником. Тот был родственником правителя и человеком, которого ал-Ваззан назвал «справедливым» – редкий комплимент в его устах. Находясь в Томбукту и в Кабаре, ал-Ваззан, видимо, встречал купцов из городов и селений Мали, лежащих вверх по Нигеру, и из славного города Дженне и района вглубь от него, в двухстах милях к юго-западу, на притоке Нигера. Обе территории несколько десятков лет назад присоединил к империи Сонгаи Сунни Али, и ал-Ваззан много услышал о них, пока наблюдал, как купцы из Томбукту нагружают свои небольшие суда, чтобы отправиться в путешествие вверх по реке. Может быть, когда он впервые приезжал в Страну черных, его возили туда вместе с дядей, но в этот раз он, скорее всего, повернул на восток, к многолюдному городу Гао, центру власти сонгайских правителей, с его богатым купечеством и множеством рынков. В великолепном тамошнем дворце его восхитил громадный внутренний двор, окруженный галереями, где Аскиа Мухаммад принимал посетителей; возможно, посол из Феса получил у императора вторую аудиенцию[61].

Из Гао ал-Ваззан, кажется, поехал с караваном на северо-восток, в Агадес – город, из которого туарегские султаны правили своим царством Аир (на территории современного Нигера). Там ал-Ваззан выяснил, что в результате произведенного одиннадцать лет назад военного набега со стороны Сонгаи султаны платят внушительную дань Аскиа Мухаммаду, но, несмотря на это, правители получают крупные доходы от поземельных налогов и таможенных сборов. Ал-Ваззан отметил смешанный состав населения: в Агадесе доминировали берберы – элита туарегов, потомки выходцев из Сахары, а местное население, поставляющее солдат в армию правителя и занятое разведением коз и коров в южном Аире, состояло из людей с темной кожей, как и у рабов[62].

Он наверняка слышал также о тахлите – смешении религиозных верований и обрядов – в царстве Аир. Среди населения, не принадлежавшего к туарегам, было много немусульман, и даже в числе последователей Пророка многие продолжали «поклоняться идолам и приносить им жертвы». Довольно любопытно, что султаны Агадеса получали наставления от ученого египтянина ас-Суйути, проявлявшего в этом смысле гораздо больше гибкости, чем ал-Магили. Ас-Суйути побуждал султанов править справедливо, в духе предначертаний Пророка и шариата, но когда его спрашивали по поводу изготовления и использования амулетов и талисманов, он говорил, что это не запрещается, «если в них не содержится ничего предосудительного»[63].

Следующую большую остановку, после длительного путешествия на юг, ал-Ваззан сделал в государстве Борну, где говорили на языке канури, а точнее – в его столице Нгазаргаму, в нескольких милях к западу от озера Чад[64]. Борну находилось вне досягаемости для властителей Сонгаи. Его султаном, или маи, был в то время Идрис Катакармаби – человек, запомнившийся ал-Ваззану, а также описанный в хрониках и эпосе как правитель, успешно воевавший с соседями, народом булала из Канема, издавна посягавшим на его земли. Как красноречиво описывал его деяния один тогдашний факих, маи Идрис был «справедлив, богобоязнен, благочестив, смел и неустрашим» – правитель, совершивший паломничество в Мекку. Ал-Ваззан, впрочем, заметил, что султан довольно уклончиво ведет себя, когда требуется за что-то платить, но очень любит покрасоваться своим богатством. Борну находилось на южном конце одного из сравнительно легких путей через пустыню, и маи Идрис посылал по нему купцов за лошадьми в Магриб. Затем он заставлял их дожидаться долгие месяцы, а то и целый год, пока у него наберется достаточно рабов, захваченных в военных походах, чтобы с ними расплатиться. Купцы жаловались ал-Ваззану на свою судьбу, особенно огорчительную в связи с тем, что при дворе Идриса Катакармаби золото сверкало повсюду: из золота были чашки и миски, лошадиная сбруя и шпоры у всадников, даже цепи на собаках[65].

Проведя месяц в Борну, ал-Ваззан проехал через земли королевства «Гаога» – таинственную область, центр которой историки ассоциируют с той или иной частью нынешнего государства Судан. По описанию ал-Ваззана местный мусульманский правитель Хомара (Умар или Амара) оправдывал свою репутацию щедрого властителя, вдвойне вознаграждая за каждый полученный им подарок. К его двору часто приезжали купцы из Египта, жаждущие обмениваться товарами, и весьма вероятно, что с каким-то из их караванов ал-Ваззан пересек нубийские земли, чтобы нанести один из трех своих визитов (возможно, первый) в страну на Ниле. Путешествие было опасным – однажды проводник сбился с пути в оазис, и странникам пришлось растянуть пятидневный запас воды в бурдюках на десять дней, но чудеса в конце поездки того стоили[66].

Ал-Ваззан исследовал каждый уголок «великого и многолюдного города» Каира, но как дипломат он должен был выяснять, каковы политические настроения и течения при дворе престарелого мамлюкского султана Кансуха ал-Гаури. За Кансухом стояла долгая и яркая традиция: он был двадцать вторым в череде правителей Мамлюкского султаната, многие из которых имели черкесское происхождение, все владели турецким языком, все начинали как рабы-военнопленные (мамлюк по-арабски означает «принадлежащий кому-либо»), и всем приходилось отрекаться от христианской веры, в которой они родились[67]. Каждый из султанов приходил к власти не по законному праву наследования, а благодаря интригам, связям и военной силе. Их империя охватывала Египет и Левант, причем последний был известен как аш-Шам (Сирия) и включал в себя Святую Землю. Кроме того, они претендовали на власть над Хиджазом, западной частью центральной Аравии, и поставили там гарнизоны и крепости для защиты Мекки, Медины и других городов. Среди денежных поступлений в мамлюкскую казну шли доходы от контроля над торговлей специями и драгоценными породами дерева из Индии[68].

Кансух ал-Гаури начинал как черкесский раб великого султана Каит-бея и подражал своему бывшему хозяину, осуществляя обширные строительные начинания. Ал-Ваззана особенно поразили мраморные здания медресе и мечети, возведенные султаном в 908/1502 году на Базаре шляпников. Поблизости находился и будущий мавзолей султана. Народ Каира восхищался богатым убранством новых построек, но и отпускал насмешки по поводу конфискаций, реквизиции мрамора и расхищения средств вакуфных благотворительных фондов, пущенных на финансирование этих строительных проектов. Что касается знаменитой каирской цитадели, то ал-Ваззан нашел ее дворцы «изумительными». Там султан задавал роскошные пиры и принимал своих чиновников, наместников и послов[69].

Отметим, что дипломат из Феса, похоже, ни разу не был официально принят Кансухом ал-Гаури за те месяцы, что провел в Каире. Летописец правления султана Мухаммад ибн Ахмад ибн Ийас, который с любовью к деталям описывал все подобные события в своем поденном журнале, ни разу не упомянул посла из Феса. С одной стороны, 919/1513 год выдался неподходящим для приемов. В месяце мухарраме (марте) Каир поразила чума, от которой за три-четыре ближайших месяца умерло много людей. Затем султан заболел глазной болезнью и смог в полной мере возобновить свои публичные обязанности только в месяце шаабане (октябрь)[70]. С другой стороны, ал-Хасану ал-Ваззану было бы трудно подготовиться к дорогостоящему представлению мамлюкскому султану. Когда годом ранее принимали посла от султана Туниса, тот преподнес Кансуху ал-Гаури дорогие ткани, породистых коней из Магриба, оружие и другие драгоценные предметы стоимостью, по слухам, в десять тысяч динаров[71]. Столь помпезного представления ожидали от каждого посла к августейшему «владыке двух земель и двух морей». Но мог ли дипломат из Феса предстать перед султаном с подобающей пышностью после целого года нелегких странствий по Стране черных?

В любом случае Магриб не имел большого значения для Кансуха ал-Гаури. Выходцы из Магриба жили и в Каире, и в Александрии – матросы, солдаты, и особенно купцы с семьями. В 913/1507 году султан даже посылал своего официального переводчика выкупить некоторых магрибинцев, захваченных христианскими пиратами и сидевших в плену на Родосе и в других местах. В начале царствования Кансуха ал-Гаури к нему приезжали посланцы правителей Магриба с жалобами на притеснения мусульман Гранады со стороны испанцев, и тогда мамлюкский султан пригрозил контрмерами в отношении христиан в Святой Земле, если положение не улучшится. Впоследствии в 916–917/1510–1511 годах Кансух ал-Гаури праздновал победы мусульман над христианами в Тлемсене и Джербе и оплакивал потерю Триполи[72], но в целом новости из этих краев редко его занимали. В сущности, кроме ал-Ваззана, тунисский посол, приезжавший в 918/1512 году, был единственным представителем Магриба, которого султан официально принял за пятнадцать лет своего царствования[73]. Куда больше его беспокоили действия португальских кораблей в Красном море и Индийском океане, препятствовавших египетской и сирийской торговле, а особенно политические и религиозные устремления двух владык Востока: харизматичного шаха шиитской Персии, Исмаила Сефеви, и нового османского султана Селима I[74].

Хотя ал-Хасан ал-Ваззан не получил аудиенции у султана, он все же собрал сведения о его высших сановниках и об административном штате и имел возможность часто бывать в цитадели. Его вполне мог принимать султанский давадар, то есть государственный секретарь, которого он описывал как второго человека во власти, или кто-нибудь из его подчиненных. Благодаря таким встречам он наверняка узнал, что Кансух ал-Гаури направил послов в Стамбул поздравлять султана Селима с вступлением на престол и обсуждать заключение договора о дружбе, хотя у себя в Каире он тепло принял сыновей того самого брата, которого Селим убил, чтобы завладеть престолом. Ибн Ийас писал в поденных записках о том, о чем ал-Ваззан, вероятно, слышал в коридорах дворца: «Разделавшись со всеми своими родственниками, султан османов теперь может обратиться к обороне страны от европейцев». Может быть также, что дипломат из Феса пытался заинтересовать чиновников мамлюкского султана рассказами о том, как на другой оконечности Средиземного моря устраивают нападения на христиан[75].

Тем не менее пришло время возвращаться к собственному повелителю. Как позднее ал-Ваззан вспоминал о своих перемещениях, он должен был вернуться в Фес в течение месяца шавваля 919 года хиджры (в декабре 1513 года). Ему предстояло многое рассказать султану Мухаммаду ал-Буртукали о времени, проведенном в отъезде. По поводу политических обстоятельств на юге он явно мог рекомендовать развивать отношения со все более и более усиливавшимся сонгайским правителем Аскиа Мухаммадом, а на востоке лучше обращаться за помощью против христиан к османскому султану Селиму, чем к престарелому и нерешительному Кансуху ал-Гаури[76].

Возвращаться в Фес было пора еще и затем, чтобы жениться, или, если у ал-Ваззана уже была жена – что к тому времени весьма вероятно, – то настало время вернуться к ней и к домашнему очагу. Ярчайшие страницы романа Амина Маалуфа «Леон Африканский» посвящены придуманным им женщинам в жизни ал-Хасана ал-Ваззана, среди которых и жена в Фесе, приходящаяся ему также двоюродной сестрой. Написанное самим ал-Ваззаном содержит мало прямых указаний на сей счет как для историка, так и для романиста, но что у нашего североафриканца была жена – это несомненно. Подавляющее большинство мусульман и мусульманок избирало для себя стезю брака. Очень немногих прельщало возвышенное отречение от него, которое поощрял один кружок ранних суфиев столетия назад. У выдающихся святых людей Магриба, таких как ал-Джазули, были жены и дети, как, конечно, и у самого Пророка. Ученые правоведы, богословы, знатоки литературы страстно желали иметь сыновей, которые пошли бы по их стопам. У законоведа Ибн Ибрахима, который слушал лекции Ибн Гази в Фесе в то же время, что и ал-Ваззан, уже в двадцать один год родился первый сын[77].

Ал-Ваззан, в это время примерно двадцати пяти лет от роду, факих, то есть ученый знаток мусульманского права, по идее, должен был уже иметь собственную жену и детей. Вероятным выбором могла стать молодая женщина из другой семьи беженцев из Гранады. Написанный им позднее подробный почасовой обзор того, как заключается брак в Фесе, несомненно, основывался на его собственном опыте, а не только на том, что он видел: нотариально заверенный контракт, в котором перечисляется махр или садак – имущество, которое муж обязуется выделить жене при заключении брака, в том числе деньги, чернокожая рабыня, шелковые ткани, расшитые туфли без задника, красивые шали, гребни, духи; далее наряды, ковры, постельное белье, настенные драпировки, входившие в приданое жены, которое давал за ней отец; поезд невесты, под звуки дудок, труб и барабанов следующий в дом жениха; их первый сексуальный контакт и демонстрация следов крови на нижнем белье жены; застолье и пляски, когда мужчины и женщины веселятся в разных помещениях. Может быть, у ал-Ваззана в эти годы уже родился сын, и он успел отпраздновать обрезание мальчика на седьмой день, что позже описывал в подробностях: как друзья отца кладут монеты на лицо помощника цирюльника и тот выкрикивает их имена до тех пор, пока все деньги не будут собраны, а обрезание совершено; как потом танцуют раздельно мужчины и женщины. А может быть, ему пришлось удовольствоваться дочерью, рождение которой «вызывает меньшую радость»[78].

Мы можем представить себе довольного ал-Ваззана, поглядывающего, как в его доме стряпают, шьют и прядут – так, как, по его словам, и положено хорошей фесской жене. Или вообразим, как он слушает ее рассказ о том, что она видела с резной террасы на крыше, этого женского пространства, куда время от времени она отправляется вместе с другими женщинами дома. А еще можем представить, что в жаркий день он купается в бассейнах у подножия фонтанов во внутренней части домовладения, как и его жена с детьми, – воспоминание об этом он хранил много лет спустя. Или, опираясь на его собственное описание обычаев Феса, вообразим, как он наблюдает за женой, наряжающейся, чтобы выйти на улицу, – ее усыпанные драгоценными камнями золотые серьги и браслеты надежно спрятаны под покрывалом, а лицо закрыто куском ткани с узкой прорезью для глаз[79].

Наличие жены и детей, впрочем, не мешало мужчине уезжать в долгие путешествия, при условии что он обеспечивал их содержание на время отъезда. Знаменитый Ибн Халдун впервые женился в родном Тунисе в возрасте двадцати лет, причем по делам в качестве политического советника, судьи, дипломата и ученого он ездил по Тунису, посещал Фес, Гранаду, Бискру и Каир, не считая множества других мест. Иногда жена и дети сопровождали его, в других случаях он отсылал их пожить к брату в Константину. В автобиографии Ибн Халдун написал о своем «крайнем огорчении», когда его жена и некоторые из детей утонули во время кораблекрушения по пути к нему в Египет[80]. Ибн Баттута, двадцати одного года, покинул родной Танжер в 725/1325 году и двадцать четыре года странствовал как паломник, студент, судья, политический советник, дипломат и любопытный наблюдатель. У него в обычае было жениться по пути на разных женщинах, начиная с дочери сотоварища по паломничеству, когда они пересекали Ливию. В Дамаске он женился на дочери ученого из Магриба, а через три недели отверг ее. На Мальдивских островах он взял себе четырех жен – сколько позволено мусульманину, но вскоре избавился и от них[81].

Обзаводился ли ал-Ваззан в своих странствиях хоть раз временной женой? Мысль об этом приходит, когда читаешь его описание города Туггурта в Сахаре, примерно в четырехстах милях к юго-западу от Туниса. Тамошние состоятельные ремесленники и знать гостеприимно встречали чужеземцев, как, например, молодой и щедрый шейх Абдаллах, у которого жил ал-Ваззан. Он писал, что здесь «охотнее выдают дочерей за чужеземцев, чем за местных жителей, а в приданое выделяют мужьям дочерей недвижимое имущество, как принято во многих местах в Европе». Возможно, ал-Ваззан женился под влиянием располагающей атмосферы и возможности получить на время финиковую рощу (в противоположность фесской и обычной исламской практике, когда выкуп за невесту поступал от мужа к жене), а, собравшись уезжать, трижды произнес формулу развода (талак) и отправился в путь[82]. Конечно, занятно поразмышлять о таком союзе, но он кажется весьма гипотетическим в отличие от женитьбы в Фесе, то есть от обычного шага молодого мусульманского факиха, каким был ал-Ваззан.

Помимо домашних дел, после возвращения из Каира ал-Ваззан также возобновил поездки в Марокко по дипломатическим и военным делам, в том числе командировки с целью наладить совместные действия против португальцев с шерифом Мухаммадом ал-Каимом. Рассказы ал-Ваззана об энергичном новом османском султане Селиме, должно быть, были встречены с интересом и, возможно, повлекли за собой следующую миссию ал-Ваззана. Мухаммад ал-Буртукали, праздновавший победу над португальцами при ал-Мамуре, одержанную летом 921/1515 года, снова отправил ал-Ваззана за границу, на этот раз в качестве посла к другим правителям Магриба, а оттуда к османскому двору в Стамбул[83].

[49] CGA. F. 49v–50v, 52r, 54r–v («ragione contra la lege publica»), 55v, 56v, 57v, 59v, 62v, 63v–64r, 82v, 86r, 89v–90r; Ramusio. P. 75, 77, 79, 81–83, 85, 87, 89, 107–108, 110, 114; Épaulard. P. 78, 80, 82, 84–86, 89, 92, 94, 117, 120, 125; García-Arenal M. Sainteté et pouvoir. P. 1024–1026; Cornell V. J. Realm of the Saint. P. 247–263.

[50] Б. Розенбергер проследил его передвижения, см.: Rosenberger B. Jean Léon l’Africain: une carrière politique au service du sultan Wattasside de Fès // Léon l’Africain / Ed. Fr. Pouillon, O. Zhiri. P., 2009. P. 31–36.

[51] Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib. P. 6–9; CGA. F. 34v–35v (35v: «Acqua di Nuisan»), 258v–259r, 449r–451r; Ramusio. P. 57–59, 267–268, 445–446; Épaulard. P. 54–56, 308–309, 561–562; Wehr H. A Dictionary of Modern Written Arabic (4th ed.) / Ed. by J. Milton Cowan. Ithaca; New York, 1994. P. 1131 («nusu»).

[52] CGA. F. 104r–110r, 130r–132r, 219r–v; Ramusio. P. 127–133, 152–154 (DAR. F. 30v — увеличивает приведенную ал-Ваззаном численность ваттасидских всадников с 5 тысяч до 50 тысяч и вносит другие поправки, чтобы сделать потери португальцев не столь позорными), 231; Épaulard. P. 142–147, 172–175, 262; Les sources inédites de l’histoire du Maroc. Archives et bibliothèques de Portugal. Vol. 1. P. 695–702, 728–731; Damião de Góis. Crónica do Felicissimo Rei. Vol. 3. P. 243–246, гл. 76; Cook W. F. Jr. The Hundred Years War. P. 154. Ал-Мамура ныне известна как Мехдийа.

[53] CGA. P. 93r, 109v–110r, 131v–132r, 219r–v, 253r; Ramusio. P. 117, 132, 154, 231, 261; Épaulard. P. 130, 147, 174–175, 262, 302; Les sources inédites de l’histoire du Maroc. Archives et bibliothèques de Portugal. Vol. 1. P. 695–702, 728–731.

[54] CGA. F. 33v, 115v, 354r–v, 356v–359r; Ramusio. P. 55, 138, 352–353, 354–356; Épaulard. P. 53, 153, 424–425, 428–430; Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib. P. 49–50, 107, 112. Округ Сиджилмаса сейчас известен как оазис Тафилалт с центром в торговом городе Риссани. Ибн Баттута выступил в путь на юге через Сахару, из Сиджилмасы в Томбукту, в мухарраме 753 года хиджры/феврале 1352 года, а в обратный путь из Таккады в Аире в Сиджилмасу отправился в шаабане 754 года хиджры/сентябре 1353 года (Ibn Battuta. Ibn Battuta in Black Africa / Transl. by S. Hamdun, N. King. Princeton, 1994. P. 30, 73). Ал-Ваззан говорит, что караванам опасно пересекать пустыню до наступления холодного сезона в середине сентября, так как песчаные бури угрожают засыпать колодцы. Раухенбергер подчеркивает, что важно выехать в такое путешествие в сезон дождей, до начала декабря, и потому относит выезд ал-Ваззана к сентябрю-октябрю 1512 года (Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 52, n. 224, 53).

[55] Об империях Мали и Сонгаи и об Аскиа Мухаммаде см.: Hunwick J. O. Timbuktu, особенно: P. XXXVI–LIV, 13–16, 91–117; Idem. Shari‘a in Songhay: The Replies of al-Maghili to the Questions of Askia al-Hajj Muhammad. Oxford, 1985; Bovill E. W. The Golden Trade of the Moors. 2nd ed. Princeton, 1995, гл. 9, 15; Kati M. Tarikh el-Fettach ou Chronique du chercheur pour servir à l’histoire des villes, des armées et des principaux personnages du Tekrour / Trad. par O. Houdas, M. Delafosse. Paris, 1964, особенно гл. 6; Cissoko S. M. Tombouctou et l’Empire Songhay. Paris; Montréal, 1996; CGA. F. 374v, 381r; Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 276; Ramusio. P. 371, 378; Épaulard. P. 455, 468.

[56] CGA. P. 377v; Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 262 (Раухен­бергер приводит точную транскрипцию раздела рукописи ал-Ваззана, посвященного Стране черных, и я указываю здесь ссылки на эти страницы); Ramusio. P. 374; Épaulard. P. 462–463.

[57] Hunwick J. O. Shari‘a in Songhay, гл. 2, 4, 5, особенно: P. 118–131, о вопросах такфира (объявления другого человека неверным) и джихада. Idem. Notes on Slavery in the Songhay Empire // Slaves and Slavery in Muslim Africa / Ed. by J. R. Willis. London, 1985. 2 vols. Vol. 2. P. 16–20. Дальнейшие подробности о выступлении ал-Магили против евреев и о правовом споре об их статусе в городах оазисов см. ниже, гл. 6.

[58] CGA. F. 382r, 385r; Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 280, 292; Ramusio. P. 379, 382; Épaulard. P. 468, 473.

[59] Hunwick J. O. Timbuktu. P. 55, 67, 74, 80, 97; Hajji M. L’activité intellectuelle. P. 84; Saad E. Social History of Timbuktu: The Role of Muslim Scholars and Notables, 1400–1900. Cambridge, 1983. P. 39, 66–67; CGA. F. 382r; Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 280; Ramusio. P. 379; Épaulard. P. 468–469.

[60] CGA. F. 380v–382v; Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 274–282; Ramusio. P. 377–379; Épaulard. P. 467–469; Ibn Battuta. Ibn Battuta in Black Africa. P. 49; Hunwick J. O. Timbuktu. P. XXXVIII, XLVIII.

[61] CGA. F. 378v–380v, 382v–384v; Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 266–272, 282–290; Ramusio. P. 376–377, 379–381; Épaulard. P. 464–466, 469–47; Hunwick J. O. Timbuktu. P. XLVII–XLVIII; Cissoko S. M. Tombouctou. P. 101–106. Ал-Ваззан писал в начале своей книги об Африке: «Мы плыли [по Нигеру] из королевства Томбукту на востоке вниз по течению реки к королевству Дженне или королевству Мали, которые расположены на западе» (CGA. F. 3r; Ramusio. P. 21; Épaulard. P. 5). Поскольку река Нигер течет на восток, это утверждение заставило ученых говорить, что ал-Ваззан никогда не бывал в Дженне и Мали. Может быть, это одно из преувеличений ал-Ваззана, но надо отметить, что оно является частью рассуждения о разногласиях географов по поводу того, являются ли Нигер и Нил единой рекой с общим истоком на востоке — преобладающее мнение ученых — или это отдельная река с собственным истоком, как, вероятно, считали местные лодочники и торговцы. То, что ал-Ваззан, говоря о себе, применяет местоимение «мы», а не обычное «он» (см. ниже, гл. 8), наводит на мысль о лодочном походе, совершенном вместе с дядей. В наблюдении ал-Ваззана о течении Нигера могли отразиться научные предрассудки, а также долгий срок, отделявший его от этого путешествия, совершенного в юности. Так или иначе, у него едва ли могло быть время для такого длительного путешествия на запад во время визита 918/1512 года, когда он приезжал с самостоятельной официальной миссией.

[62] CGA. F. 385r–386r; Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 292–98; Ramusio. P. 382–383; Épaulard. P. 473–475; Hunwick J. O. Timbuktu. P. XLI; Hamani D. M. Au carrefour du Soudan. P. 171–173, 181–183. «Хроника султаната Аир» гласит, что двое братьев, Мухаммад ал-Адил и Мухаммад Ахмад, были султанами-соправителями в течение десяти лет, начиная с 907/1502 года Ал-Ваззан упоминает только одного султана, так что Мухаммад Ахмад, предположительно, умер ко времени его приезда в 919/1513 году (Hunwick J. O. Timbuktu. P. 71; Palmer H. R. Sudanese Memoirs. Being mainly translations of a number of Arabic Manuscripts relating to the Central and Western Sudan. London, 1967. 3 vols. Vol. 3. P. 48; Hamani D. M. Au carrefour du Soudan. P. 173). Хамани отмечает неточности у ал-Ваззана в географическом описании северного Аира и пустыни на север от него, но подчеркивает верность его описания Агадеса и области на юг от этого города. Он заключает, что ал-Ваззан никогда не бывал в Агадесе, и вообще, «нога его никогда не ступала в районы восточнее Томбукту», а вместо этого он собирал информацию об Агадесе от собеседников в Томбукту (Ibid. P. 177–178, 181, 184). О географических неточностях см. также: Épaulard. P. 449, n. 160, 451, n. 162. Погрешности в сведениях о «пустыне, где живет народ тарга» проще всего объясняются тем фактом, что ал-Хасан ал-Ваззан никогда ее не пересекал (в обоих путешествиях он шел на юг через Сиджилмасу и Тагазу, и прибыл в Агадес из Гао тоже по пути, пролегавшему южнее), а книгу свою писал по неполным заметкам много лет спустя в Италии, не имея ни доступа к текстам, ни контактов с людьми, которые могли бы помочь ему в описании (см. ниже, гл. 4). Его точность в конкретных деталях описания Агадеса гораздо разумнее объяснять тем, что они были почерпнуты во время реального посещения.

[63] Hamani D. M. Au carrefour du Soudan. P. 162–163, 168–169, 192; Sartain E. M. Jalal al-din al-Suyuti. Biography and background. Cambridge, 1975. 2 vols. Vol. 1. P. 50–52.

[64] Кажется, ал-Ваззан ездил в Борну через земли хауса — Гобир, Кацина и Кано — области, на которые вскоре напал Аскиа Мухаммад, хотя и не сумел успешно взять под контроль. Оккупация Гобира империей Сонгаи описана ученым Бубу Хама на основе текста святого отшельника Малаам Иссака, написанного в период 912–919/1506–1513 года (Hama B. Histoire du Gobir et de Sokoto. Paris, 1967. P. 25–37). Согласно «Тарих ас-Судан» ас-Саади и «Тарих ал-фатташ» Кати (al-Sa‘di’s Ta’rikh al-Sudan and Kati’s Ta’rikh alfattash), Аскиа Мухаммад сначала атаковал Кацину в конце 919/1514 года (Hunwick J. O. Timbuktu. P. 113; Kati M. Tarikh el-Fettach. P. 147), то есть через несколько месяцев после отъезда ал-Ваззана из Страны черных. Ал-Ваззан называет земли хауса Гобир, Кацина, Кано, Замфара и Зариа подвластными империи Сонгаи, хотя и не приводит даты их завоевания (CGA. F. 386r–387v; Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 296–304; Ramusio. P. 383–384; Épaulard. P. 476–478). Может быть, он передает слухи, дошедшие до него по возвращении в Фес из Страны черных, или, работая над своим очерком через много лет в Италии, что-то перепутал или забыл. Х. Дж. Фишер утверждает, что вторжение войск Сонгаи в земли хауса было небольшим по масштабу и ограничивалось только нападением Аскиа Мухаммада на Кацину. Он не убежден, что произошло дальнейшее завоевание, пока не видел рукопись, упомянутую Бубу Хама, и сомневается, что ал-Ваззан вообще когда-либо бывал в этом регионе (Fisher H. J. Leo Africanus. P. 86–112). Ханвик предполагает, что ал-Ваззан мог перепутать владычество Сонгаи над этими областями хауса с тем, что он слышал про власть над ними государства Кебби (Hunwick J. O. Timbuktu. P. 285, n. 74). Сиссоко просто соглашается с описанием ал-Ваззана (Cissoko S. M. Tombouctou. P. 79). В целом мнение Ханвика кажется особенно обоснованным и надежным в отношении этой местности и сообщений о ней ал-Ваззана. В любом случае ал-Ваззан не утверждал, что провел сколько-нибудь длительное время в Гобире, Кано и Кацине.

[65] CGA. F. 388r–390r; Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 306–314; Ramusio. P. 385–387; Épaulard. P. 479–481; Furtu A. A Sudanic Chronicle: The Borno Expeditions of Idris Alauma (1564–1576) according to the Account of Ahmad B. Furtu / Transl. by D. Lange. Stuttgart, 1987. P. 20, 34, 114–117, 158–159; Holl A. F. C. The Diwan Revisited: Literacy, State Formation and the Rise of Kanuri Domination (AD 1200–1600). London; New York, 2000. P. 15; Palmer H. R. Sudanese Memoirs. Vol. 3. P. 24–25. Ханвик замечает, что метод маи — платить рабами, которых еще предстоит захватить, — отмечался в этом регионе в начале XIX века (Hunwick J. O. Timbuktu. P. 291, n. 94). Ал-Ваззан годы спустя помнил, что имя маи было Абраам, то есть Ибрахим (CGA. F. 388r), — он назвал Катакармаби лишь одним из двух имен, которые тот носил (Furtu A. A Sudanic Chronicle. P. 20).

[66] CGA. F. 390r–393r; Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 314–326; Ramusio. P. 387–389; Épaulard. P. 481–485; Kalck P. Pour une localisation. P. 529–548; O’Fahey R. S., Spaulding J. L. Comment. P. 505–508.

[67] «Черкесский» период в истории Мамлюкского султаната охватывает 1382–1517 годы. «Черкесами» (ал-джаракиса по-арабски) на Ближнем Востоке называли всех выходцев с Кавказа, как с Северного Кавказа, так и представителей некоторых народов Закавказья (например, грузин). Следует поставить под сомнение утверждение автора, что всем правителям Мамлюкского султаната приходилось отрекаться от христианской веры. Приведем один пример. Известно, что султан Баркук (1382–1412) родился в Черкессии и был продан в рабство в Крыму. Можно предположить, что его семья была христианской, хотя доподлинно утверждать это невозможно. Однако Баркуку наследовал его сын Фарадж, который родился в 1386 году в Египте и, следовательно, не был крещен, а сразу стал мусульманином. Вполне возможно, многие из султанов, которые приходили к власти в Египте на протяжении «черкесского» периода, были мусульманами еще до продажи в рабство, так как именно на период XIV–XV веков приходится процесс исламизации Черкессии. Приведенный выше пример ставит под сомнение и второй тезис автора о том, что «каждый из султанов приходил к власти не по законному праву наследования»: периодически происходили случаи передачи власти от отца к сыну (Прим. науч. ред.).

[68] Northrup L. S. The Babri Mamluk Sultanate, 1250–1390 // The Cambridge History of Egypt / Ed. by C. F. Petry. 2 vols. Cambridge, 1998. Vol. 1, гл. 10; Garcin J.-C. The Regime of the Circassian Mamluks // Ibid. Vol. 1, гл. 11.

[69] CGA. F. 405r, 406r, 414r–v («bellissime mura», «li mirabili Palazi», «bellis­sime Finestre» и так далее); Ramusio. P. 403, 411; Épaulard. P. 503–504, 513–514; Brandenburg D. Islamische Baukunst in Ägypten. Berlin, 1966. S. 197–200; Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal d’un bourgeois du Caire: chronique d’Ibn Iyas / Sous la dir. de G. Wiet. 2 vols. Paris, 1955–1960. Vol. 1. P. 48–50, 252; vol. 2. P. 90–92. О царствовании Кансуха ал-Гаури см.: Petry C. F. Protectors or Praetorians? The Last Mamluk Sultans and Egypt’s Waning as a Great Power. Albany, 1994.

[70] Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 1. P. 277–291, 304, 309–313.

[71] Ibid. Vol. 1. P. 152. О других случаях вручения подарков см.: Vol. 1. P. 240, 242, 249.

[72] В 1510 году испанские армия и флот взяли крепость Триполи. В 1523 году Испания передала крепость рыцарскому ордену госпитальеров. Город оставался в руках христиан до 1551 года (Прим. науч. ред.).

[73] Ibid. Vol. 1. P. 80, 184, 195–196, 211, 251, 423–424; Vol. 2. P. 167, 220, 335. Эмиссары из Магриба («oratores… numidas et mauritanos»), приезжавшие жаловаться ал-Гаури на обращение с мусульманами Гранады, упоминаются у Пьетро Мартире д’Ангиера, которого Фердинанд и Изабелла послали в Каир в 1501 году, чтобы оправдать действия испанцев. См.: Pietro Martire d’Anghiera. Una Embajada de los Reyes Católicos a Egipto (según la «Legatio Babylonica» y el «Opus Epistolarum de Pedro Mártir de Anglería») / Trad. L. García y García.Valladolid, 1947. P. 84–87, 109–110; Monroe J. T. A Curious Morisco Appeal to the Ottoman Empire // Al-Andalus. 1966. № 31. P. 281–283.

[74] Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 1. P. 106, 248–249, 254, 268, 287, 292, 309–310; Petry C. F. Protectors or Praetorians. P. 49–60.

[75] CGA. F. 422v–427v; Ramusio. P. 418–422; Épaulard. P. 523–528; Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 1. P. 271–273, 287; Petry C. F. Protectors or Praetorians. P. 15; Ugr A. The Reign of Sultan Selim in the Light of the Selim-Name Literature. Berlin, 1985. P. 222, 225.

[76] CGA. F. 52v, 63v; Ramusio. P. 77, 89; Épaulard. P. 80, 94. Раухенбергер датирует возвращение ал-Ваззана началом 920 года хиджры/весной 1514 года (Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 54), но при этом не учитывает вполне определенные упоминания ал-Ваззана о визите в Хаха и Сус в 919 году хиджры, а этот год окончился с последним днем месяца зу-л-хиджжа, то есть 25 февраля 1514 года. При этом, конечно, всегда вероятно, что наш путешественник по забывчивости указал неточные даты.

[77] Maalouf A. Léon l’Africain. P. 247–253; Walther W. Women in Islam from Medieval to Modern Times / Transl. by C. S. V. Salt. Princeton, 1999. P. 54–55; Bouhdiba A. La sexualité en Islam. Paris, 1998. P. 16–24; Bürgel J. C. Love, Lust, and Longing: Eroticism in Early Islam as Reflected in Literary Sources // Society and the Sexes in Medieval Islam / Ed. by A. Lutfi al-Sayyid-Marsot. Malibu, 1979. P. 86–91, 105–117; Schimmel A. Eros–Heavenly and Not So Heavenly // Ibid. P. 121–128; Cornell V. J. Realm of the Saint. P. 193. Обо многих династиях ученых см.: Rodríguez Mediano F. Familias de Fez. P. 123–268. Примеры того, что первый сын рождался у отца в 21 год, см.: Ibid. P. 148–158, 176–177 (‘Abd al-Rahman ibn Muhammad ibn Ibrahim, 889/1484 — 962/1554–1555; его рождение 910/1504–1505).

[78] CGA. F. 165v–170r; Ramusio. P. 185–188 (p. 185: Рамузио заменил мусульманский обычай передачи выкупа за невесту от мужа к жене на европейский, при котором приданое переходит от отца невесты к мужу); Épaulard. P. 209–212 (в фрагменте о приданом Эполяр воспроизводит изменение, внесенное Рамузио). Отступления у Рамузио и Эполяра от текста рукописи CGA. F. 165v–169v проанализировал также Дитрих Раухенбергер в работе: Le manuscrit de 1526 et les cérémonies de mariage à Fez // Léon l’Africain / Sous la dir. de Fr. Pouillon, O. Zhiri. Paris, 2009. P. 147–184. O выкупе за невесту и приданом в Магрибе см. примеры, извлеченные из «Мийар» ал-Ваншариси: Lagardère V. Histoire et société. P. 91–110; Shatzmiller M. Women and Property Rights in al-Andalus and the Maghrib: Social Patterns and Legal Discourse // Islamic Law and Society. 1995. Vol. 2. P. 231–236.

[79] CGA. F. 139r–v, 164r–v; Ramusio. P. 161–162, 183–184; Épaulard. P. 183–184, 208.

[80] О требовании к мужу содержать жену во время своего отсутствия см.: Consultations juridiques des faqihs du Maghreb / Sous la dir. de É. Amar // Archives marocaines. 1908. Vol. 12. P. 428–429; Ibn Khaldun. Le voyage d’Occident et d’Orient. Autobiographie / Trad. par A. Cheddadi. 2 éd. Paris; Arles, 1995. P. 87, 158. Автобиографический фрагмент, пересказанный здесь, — это «Таариф», составляющий последний раздел завершающей книги монументального исторического труда Ибн Халдуна «Китаб ал-Ибар» (Ibid. P. 27–28).

[81] Dunn R. The Adventures of Ibn Battuta, a Muslim Traveler of the 14th Cen­tury. Berkeley; Los Angeles, 1986. P. 39, 62, 207, 233–235, 237; Ibn Battuta. Voyages / Sous la dir. de S. Yerasimos. 3 vols. Paris, 1982–1997. Vol. 1. P. 89–90.

[82] CGA. F. 364r–365r; Ramusio. P. 361–362 (в DAR. F. 75r говорится, что ал-Ваззан не жил в доме Абдуллы, а бывал у него); Épaulard. P. 437–438 (Эполяр опускает это сообщение вслед за изданием Рамузио 1978 года); Walther W. Women in Islam. P. 65, 172; Ibn Abi Zayd al-Qayrawani. La Risâla, ou Epître sur les éléments du dogme et de la loi de l’Islam selon le rite Mâlikite / Trad. par L. Bercher. Paris, 1996. P. 143–145, гл. 32.

[83] CGA. F. 96r, 132r; Ramusio. P. 120, 154; Épaulard. P. 133, 175, 175, n. 81, о некоторых проблемах датировки отъезда ал-Ваззана.