Путешествия трикстера. Мусульманин XVI века между мирами: читать начало книги онлайн

Вот если бы ал-Хасан ал-Ваззан был столь же откровенен в отношении даты своего рождения! В своей объемистой рукописи про Африку он привел об этом лишь косвенные сведения, отметив, что впервые посетил марокканский город Сафи на атлантическом побережье «двенадцатилетним юнцом», а затем побывал там снова «примерно четырнадцать лет спустя» (или, возможно, переписчик написал «примерно четыре года спустя»). Джованни Баттиста Рамузио, подготовивший первое печатное издание труда ал-Ваззана, либо восстановил эту важную цифру по контексту, либо взял в другом списке рукописи и прочел как «четырнадцать». Во время своего второго путешествия ал-Ваззан доставил официальное послание от двух султанов к берберскому вождю из Сафи, состоявшему на службе португальского короля[18]. Ал-Ваззан описал, как этот вождь воевал и собирал дань – это, по сведениям португальских властей, следивших за каждым шагом бербера, происходило между 918 и 921 годами хиджры/1512–1514 годами, но, скорее всего, в начале лета 918/1512 года[19]. Это позволяет приблизительно датировать рождение нашего героя в Гранаде, в семье Мухаммеда ибн Ахмада ал-Ваззана, периодом 891–893/1486–1488 годов, что хорошо согласуется с другими его рассказами о себе[20].

У ал-Хасана ибн Мухаммеда было всего несколько лет для того, чтобы впитать в себя картины и звуки Гранады. Область Гранада входила в состав древнеримской провинции Бетика, но сам город – по-арабски Гарната – приобрел значение только после того, как мусульмане – арабы и берберы – пересекли Гибралтар, чтобы завоевать христианскую Испанию в начале VII века. В XI веке Гранада была центром маленького берберского княжества; в XIII веке, когда христиане начали Реконкисту, а верховная политическая власть исламского ал-Андалуса рухнула, Гранада стала столицей султанов из династии Насридов – последнего яркого всплеска мусульманской культуры на Иберийском полуострове. За два десятилетия до рождения ал-Ваззана один египетский путешественник нашел «Гранаду с ее Альгамброй одним из величайших и прекраснейших городов ислама», с великолепными зданиями и садами, с созвездием знаменитых поэтов, ученых, законоведов, художников, однако сокрушался о том, что поблизости рыщут неверные, уже завладевшие большей частью ал-Андалуса[21].

Когда родился ал-Хасан ибн Мухаммад, Гранада была городом с пятидесятитысячным населением, преимущественно мусульманским, а также еврейским и христианским. На ее извилистых улицах все теснее толпились беженцы-мусульмане из Малаги и других городов Гранады, которые на протяжении 1480‐х годов отвоевывали у них кастильские христиане. Его семья, по-видимому, была благополучной – не столь знатной, как окружение Боабдиля, султана Гранады из династии Насридов, но все же обладала определенным имуществом и общественным положением. Жили они, наверно, в каком-то из оживленных кварталов по берегам речки Дарро, битком набитых лавками ремесленников и торговцев, усеянных мечетями, среди которых выделялась прекрасная Большая мечеть, и мавзолеями святых. Оттуда они могли видеть на скалистом холме внушительные строения Альгамбры с ее дворцами, укреплениями, мечетью, богатыми лавками и садами, где жили в роскоши султан, его семья и высокопоставленные чиновники.

Ал-Ваззан – то есть человек, который занимается взвешиванием, весовщик – это, по-видимому, часть прозвища как отца ал-Хасана, так и его деда. Они, по всей вероятности, являлись помощниками мухтасиба, важного должностного лица, надзиравшего в городах Гранады за всем – от нравственности до порядка на базарах. А раз так, то они должны были стоять рядом с мухтасибом на базаре ал-Кайсерия, удостоверяя правильность мер и весов при взвешивании хлеба и других продуктов[22].

Родным языком ал-Хасана был арабский, а отец, может быть, начал с детства знакомить его с испанским. Разговорный арабский улиц Гранады и окрестных селений пестрел словами и звуками из испанского, отражая взаимопроникновение обоих языков. Люди благородного происхождения, ученые, высокопоставленные лица, кроме того, говорили и читали на классическом арабском языке и нередко достаточно владели испанским, чтобы общаться с христианами-торговцами, пленниками, политическими представителями, причем писали на этом романском языке арабскими буквами[23]. Тем временем до ал-Хасана, возможно, долетали обрывки разговоров его родителей и близких: про наступающие армии кастильцев, про сопротивление Гранады, про жестокую борьбу, которая кипела тогда между султаном Боабдилем и его родственниками, про обращение в христианство некоторых видных мусульман и про то, что все больше жителей Гранады уезжает в Северную Африку.

Может быть, Мухаммад ибн Ахмад собрался и уехал со своей семьей еще до сдачи Гранады, а может быть, оставался там с начала ужасной зимы 897/1491 года, когда улицы города заполнили голодные беженцы, и весь январь 1492 года, когда победители-кастильцы заменили крестом полумесяц на Альгамбре и провели церемонию христианского освящения мечети ат-Таибин. Но когда бы они ни уехали, Мухаммад ибн Ахмад собирался растить своих детей в такой стране, где власть прочно держали в руках мусульмане. Свобода отправления религиозных обрядов, обещанная мусульманам Гранады христианскими монархами, уже через несколько лет оказалась под угрозой. Словом, семейное имущество было продано, и семья ал-Ваззан присоединилась к потоку эмигрантов из Гранады, многие из которых направлялись в Фес[24].

Ал-Хасан ал-Ваззан увез в памяти несколько картин из той жизни – майоликовые плитки, которые всплывали перед его глазами, когда позже он видел похожие предметы в школе при мечети в Марракеше, характерное белое покрывало до колен, в которое его мать куталась, гуляя с ним по улицам, и которое она, вероятно, продолжала носить в Фесе, и еще кое-какие воспоминания. Рассказ о своем обрезании и о празднике с танцами по этому случаю он, должно быть, слышал от родителей, потому что в Гранаде и в Магрибе привыкли совершать этот обряд на седьмой день после рождения мальчика[25]. Остальное – о прошлом мусульманского ал-Андалуса, о его славных мужчинах и женщинах, о его поэтах и ученых знатоках ислама, о его мечетях и памятниках – он узнал из рассказов, книг и воспоминаний, уже находясь в другой стране.

Некоторые из андалусских эмигрантов горько жаловались на свое новое положение: им не удавалось найти способ зарабатывать на жизнь в Марокко и хотелось вернуться в Гранаду. Их жалобы были столь громогласны, что ученый законовед из Феса, Ахмад ал-Ваншариси, упрекал их в маловерии. Зато другие эмигранты процветали. Гранадские улемы – мусульманские богословы – издавна имели тесные связи с коллегами в Фесе, так что заслуженные выходцы из Гранады занимали посты священнослужителей не только в мечети Андалусцев, но и в большой городской мечети ал-Каравийин[26].

Семья ал-Хасана ибн Мухаммада принадлежала к преуспевающим. Его дядя, вероятно, из более ранней эмиграции, состоял на дипломатической службе у султана Мухаммада аш-Шейха, основателя новой фесской династии Ваттасидов, пришедшей на смену двухсотлетней династии Маринидов. Этот высокопоставленный родственник, по-видимому, облегчил семье ал-Ваззана переход к новой жизни. Возможно, Мухаммад ал-Ваззан стал в Фесе помощником контролера мер и весов или занялся торговлей шерстяными и шелковыми тканями из Европы – в этой отрасли здесь преобладали беженцы из Гранады. Отцу ал-Хасана удалось купить виноградники на севере, в Рифских горах, а также арендовать замок и землю в горах над Фесом, но в основном семья жила в городе[27].

Фес, в стенах которого насчитывалось около ста тысяч жителей, был в два раза больше Гранады, на его улицах встречались арабы, берберы, андалусцы, евреи, турки и рабы из Европы и африканских земель южнее Сахары. Город раскинулся по обоим берегам реки Фес и привлекал к себе торговцев из обширного прилегающего округа, привозивших ткани, металл, продовольствие. Призыв к молитве раздавался из сотен мечетей по всему Фесу, самой знаменитой из которых была многовековая мечеть ал-Каравийин на западном берегу реки. Сюда на лекции и в библиотеки стекались студенты и ученые из городов и селений всего Магриба. К западу от старого города лежал Новый Фес, созданный как правительственный центр двумя столетиями ранее, с его дворцами, конюшнями, базарами. Семья ал-Ваззан, вероятно, обосновалась на одной из улиц, уходящих вверх от восточного берега реки, в Андалусском квартале, где столетиями обосновывались переселенцы и беженцы из‐за Гибралтара. Здесь и рос юный ал-Хасан, жадно впитывая виды холмов, строений, садов и звуки кипящей жизни Феса[28].

Он начал учиться в одной из многочисленных квартальных школ, где мальчики заучивали Коран наизусть от начала до конца и учились грамоте. Позднее ал-Хасан ибн Мухаммад вспоминал, что отцы в Фесе задавали пиршества, когда их сыновья усваивали наизусть всю священную книгу: юноши и их соученики ехали на великолепных лошадях, с пением гимнов во славу Аллаха и его пророка[29].

Далее он перешел к более продвинутым занятиям в медресе – школе при мечети. Судя по всему, ал-Ваззан посещал лекции и дискуссии в мечети ал-Каравийин и в расположенном поблизости изящном здании медресе Бу Инанийя. Стержень программы составляли грамматика, риторика, вероучение и фикх (суннитское право и юриспруденция), причем последний в изложении маликитской богословско-правовой школы, преобладавшей в Магрибе[30].

В студенческие годы ал-Ваззана своими блестящими лекциями славились двое крупных ученых – эрудит Ибн Гази и законовед Ахмад ал-Ваншариси. Последний в это время составлял многотомный свод судебных решений всех юристов ал-Андалуса и Магриба, а первый писал и читал лекции на различные темы, от Корана, хадисов (то есть преданий о речениях и деяниях пророка Мухаммада) и фикха до истории, биографии и стихотворных размеров. От своих учителей ал-Ваззан должен был получить представление об основных проблемах, занимавших исламских ученых Магриба того времени, о вопросах, которые оказались важными для него в дальнейшей судьбе с ее непростыми изгибами и поворотами. Как следует относиться к сектам в исламе, к евреям, к вероотступникам? Что думать о нововведениях – бидаа, которые нельзя обосновать Кораном и мусульманским правом? Знаменитый марокканский суфий Заррук (ум. 899/1493) осуждал бидаа как, с одной стороны, избыточный аскетизм и экстатические проявления, а с другой – упорную приверженность к молитвенным коврикам и разукрашенным четкам. Все это не имело отношения ни к шариату, ни к Сунне, то есть к примеру пророка. Но существуют ли допустимые нововведения? А как же быть с вольностями в отношении закона, такими как винопитие, принятое в Рифских горах, неподобающее общение мужчин и женщин во время танцев и тому подобное? Ведь некоторые из подобных злоупотреблений происходили в распространяющихся суфийских орденах и обителях.

И, что особенно важно, как следует понимать обязанность джихада, священной войны, в то время, когда португальцы захватывают мусульманские города вдоль Средиземноморского и Атлантического побережья? Ал-Ваззан наверняка слушал посвященную этому лекцию Ибн Гази, а потом, в 919/1513 году, видел его, уже семидесятилетнего старца, в числе приближенных султана Феса, когда мусульмане тщетно пытались отбить у христиан город Азелла к югу от Танжера на берегу Атлантики[31].

Годы учения принесли ал-Хасану ибн Мухаммаду и другой опыт. В то время студент уже не мог, как прежде, рассчитывать на полную финансовую поддержку от своего медресе в течение семи лет обучения. Благочестивые жертвователи учредили в свое время благотворительные имущественные фонды (ахбас, авкаф) для поощрения образования, однако эти имущественные дарения были разорены войнами между династиями Маринидов и Ваттасидов за верховенство в Марокко в конце XV века, а теперь их по кусочкам догрызал жадный до денег ваттасидский султан. Ал-Ваззан дополнял свою стипендию, подрабатывая в течение двух лет нотариусом в фесской больнице для занемогших путешественников и умалишенных. На такой ответственный пост его должен был назначить судья (кади), ведь нотариус оценивал надежность предстающих перед ним свидетелей. Годы спустя ал-Ваззан помнил сумасшедших пациентов в цепях, которых били, если те буйствовали, приставали к посетителям и жаловались на свою судьбу[32].

Впрочем, у ал-Ваззана все еще оставалось время для студенческой дружбы, например с братом святого отшельника из Марракеша, с которым они вместе слушали лекции о мусульманском вероучении[33]. А еще было время для поэзии – формы самовыражения, равно любимой и учеными, сведущими в юриспруденции, и святыми людьми, и влюбленными юношами, и купцами, воинами, кочевниками пустыни. Ал-Ваззан изучал поэтические формы в медресе, ведь серьезные идеи религиозных учений вполне могли излагаться стихами, и к тому же образцом ему служил дядя, искусный поэт. В Фесе часто проводились публичные чтения стихов, а вершиной года было поэтическое состязание в день рождения Пророка, мавлид ан-наби. Все местные поэты собирались во дворе главного кади и с его кафедры читали стихи собственного сочинения, восхваляющие посланника Всевышнего. Признанный лучшим становился князем поэтов на год вперед. Ал-Ваззан не сообщает, удалось ли ему победить хотя бы раз[34].

Ал-Хасан ибн Мухаммад начал путешествовать с юных лет. Кроме периодических поездок на север, на семейные виноградники в Рифских горах, и летнего пребывания в арендованном семьей замке на холмах над Фесом, отец с малых лет брал его с собой в ежегодно проводившиеся после окончания рамадана шествия из Феса к гробнице святого в Центральном Атласе – в горах этого хребта, тянувшегося к югу от города, стояло немало мавзолеев. В двенадцать лет, в числе сопровождавших его отца или дядюшку, ал-Хасан посетил город Сафи на берегу Атлантики, оживленный порт, где вели торговлю как местные купцы – и мусульмане, и евреи, – так и коммерсанты из Португалии, Испании и Италии. Кроме зерна и злаков, ожидавших отправки на Иберийский полуостров, он наверняка видел изделия из кожи, окрашенной в мастерских Сафи, тюки тканей в разноцветную полоску, сотканных тамошними женщинами и так ценимых африканками, живущими по ту сторону Сахары. Здесь он впервые столкнулся с соперничеством между группами мусульман на глазах у интриганов-португальцев и их агентов[35].

Ал-Ваззан уверял также, что «в начале своей юности» ездил и гораздо дальше – в Персию, Вавилонию, Армению и в земли татар, что в центре Азии. Может быть, он и совершил с дядей такое далекое путешествие во все эти края, но если так, то в дошедших до нас его сочинениях это мало отразилось. Быть может, ему хотелось преувеличить свои юношеские приключения, чтобы сравниться по размаху странствий, к примеру, со знаменитым географом и историком ал-Масуди, писавшим столетия назад[36].

Более обстоятельно он описывает, как рыскал по кладбищам Фесского королевства в поисках стихотворных эпитафий на гробницах султанов и их сановников, а потом, в 910/1504 году, когда ему было лет шестнадцать, преподнес их собрание Мулай ан-Насиру, брату нового ваттасидского султана Мухаммада Португальца (Мухаммада ал-Буртукали). Отец обоих братьев, старый султан Мухаммад аш-Шейх, только что умер, и ал-Ваззан подумал, что эпитафии помогут им утешиться в горе[37]. Таким подарком он, несомненно, обратил на себя внимание правящего рода.

Примерно тогда же политические связи и дипломатическая подготовка ал-Ваззана заметно продвинулись благодаря тому, что он сопровождал дядю в посольстве, направленном новым султаном Феса Мухаммадом ал-Буртукали к великому правителю Томбукту и Гао. Султан, вероятно, хотел оценить торговую, политическую и религиозную ситуацию в могущественной империи Сонгаи, лежавшей к югу от Сахары. Когда они ехали на юг через хребет Высокий Атлас, один местный вождь, наслышанный о красноречии посла, пригласил его к себе. Но дядюшка ал-Ваззана спешил, а потому послал своего племянника с двумя сопровождающими отвезти вождю подарки и только что написанную поэму в его честь. Ал-Ваззан с учтивостью все исполнил, прочитал стихи собственного сочинения и ловко справился с беседой, говоря по-арабски с хозяином, изъяснявшимся на атласско-берберском наречии. И как же им восхищались, ведь ему «было тогда всего лишь шестнадцать лет»! Нагруженный ответными дарами, он догнал дядю, чтобы пуститься в трудное, но захватывающее путешествие через пустыню на верблюдах. Однажды он видел шествие страусов, которые двигались вереницей и показались издали всадниками, идущими в атаку. Потом ему пришлось внять предупреждениям дядюшки и остерегаться ядовитых змей пустыни. Он научился благодарить судьбу за колодцы, обитые внутри верблюжьей кожей и отстоявшие друг от друга на пять-семь дней пути. Вдоль дороги он видел кости купцов, умерших от жажды, когда сирокко обрушил на их караван песчаную бурю, засыпав драгоценные источники воды[38].

Через несколько лет после этого путешествия ал-Хасан ал-Ваззан начал совершать самостоятельные деловые вояжи. Иногда, вероятно, он ездил с коммерческими целями: год за годом он пересекал пустыни Сахары и проходил вдоль берега Северной Африки с мусульманскими и еврейскими купеческими караванами, и куда бы ни приехал, он пристально наблюдал за рынками, ярмарками, товарами, ценами. Однажды он провел на соляных копях в Сахаре три дня – «столько времени понадобилось, чтобы погрузить соль» для продажи в Томбукту. Возможно, он и сам был одним из торговцев, везших соль на продажу[39]. Однажды в поездке, видимо, торгового назначения, ал-Ваззан едва избежал гибели. Купеческий караван с грузом фиников пересекал Атласские горы на обратном пути из пустыни в Фес накануне наступления зимы, собиралась метель. И тут несколько всадников-арабов пригласили – или заставили – его и одного еврейского купца поехать с ними. Подозревая, что они хотят его убить и ограбить, ал-Ваззан отпросился по нужде и сумел закопать свои монеты. И начались его бедствия – сначала его раздели на морозе, отыскивая деньги (он сказал, что оставил их у родственника в караване), потом, пока продолжался буран, он просидел два дня со своими подозрительными провожатыми в какой-то пастушеской пещере, занесенной снегом, а выбравшись, узнал, что почти весь караван погиб в снегу, но деньги его уцелели там, где он их спрятал[40].

Путешествовал он, в том числе и в качестве эмиссара, слуги, солдата, информатора и посла фесского султана. Мухаммад ал-Буртукали получил свое прозвище – Португалец, – потому что провел детские годы в плену в Португалии. Потом он, как и его отец, воевал в горах, чтобы распространить свою власть в Северном Марокко, за пределами округа Феса. Вожди воинственных племен – арабы и берберы, издавна властвовавшие по всей Северной Африке, по-прежнему верховенствовали над многими городами, горными селениями и общинами кочевников, благодаря заключенным союзам или превосходству в силе. Как явствует из написанного самим ал-Ваззаном, султанские наместники и агенты в этих областях не могли твердо рассчитывать ни на сколько-нибудь существенные сборы податей и налогов, ни на поставку всадников для королевской армии. Иногда, при помощи пороха или брачных союзов, удавалось склонить чашу весов в пользу Ваттасидов. В 904/1498–1499 годах, столкнувшись с серьезным восстанием в городе Дебду на востоке Среднего Атласа, Мухаммад аш-Шейх в конце концов одержал победу, направив восемь сотен аркебузиров против арбалетчиков, выставленных бунтовщиками. После их капитуляции султан выдал двух своих дочерей замуж за сыновей раскаявшегося вождя берберов племени заната. Когда в 921/1515 году ал-Ваззан посетил Дебду, его старый предводитель все еще был верен Фесу[41].

Тем временем португальцы уже не первое десятилетие совершали набеги вдоль Средиземноморского и Атлантического побережья. Обычно они начинали с договора, по которому город становился вассалом под защитой португальского короля. Затем появлялись укрепленные португальские торговые анклавы и приходили католические священники. Если горожане проявляли недружелюбие или между ними начинались раздоры, португальцы присылали войска, как случилось в Сафи в 913/1507–1508 годах и в Аземмуре в 919/1513 году. С этого момента португальцы брали управление и торговлю в городе под контроль своих собственных губернаторов, собирали дань, без помех захватывали берберов и арабов, чтобы сделать их рабами у себя дома, в Португалии, и, как с гордостью писал король Мануэль I новоизбранному папе Льву X, полностью привести королевства Фес и Марракеш в лоно христианства[42].

Ваттасиды сопротивлялись португальцам от случая к случаю, и часто безуспешно. Берберские и арабские племена восставали против диктата Феса, что бы там ни затевалось. Кроме того, всякое завоевание португальцы предпринимали при поддержке тех или иных представителей местных мусульман и евреев, которые видели хотя бы временную экономическую или политическую выгоду в сотрудничестве с христианами. Сам Мухаммад аш-Шейх утвердил власть Ваттасидов над Фесом на основании мирного договора с португальцами, хотя его сын Мухаммад ал-Буртукали, по словам ал-Ваззана, не желал теперь «ничего, кроме мести» португальцам[43].

Разительный пример такой сложной политики представлял собой бербер Йахйа-у-Тафуфт, фигура, хорошо знакомая ал-Хасану ал-Ваззану. В 912/конце 1506 года он в сговоре с одним честолюбивым другом убил мусульманского градоначальника Сафи. Затем он не стал делить власть в городе со своим сообщником, начал поддерживать португальцев, одновременно интригуя с их соперниками, а когда возникла угроза его жизни, сбежал в Лиссабон. Через несколько лет он вернулся в качестве помощника португальского губернатора. На этот пост его назначили потому, что жители Сафи просили, чтобы «посредником между мусульманами и христианами служил мусульманин» (или, как выразился ал-Хасан ал-Ваззан, потому что «губернатор не знал обычаев народа»). Между тем Йахйа-у-Тафуфт, с одной стороны, радовал короля Мануэля I военными победами над Мулаем ан-Насиром, братом ваттасидского султана, и над султаном Марракеша, а с другой, злил португальского губернатора тем, что собирал налоги и издавал постановления от своего имени, а не от имени христианских властей. Мусульманским предводителям Йахйа внушал, что тайно поддерживает их дело и выжидает удобного момента, дабы напасть на португальцев; королю Мануэлю I он присягнул на верность. Одновременно он создавал для себя опору среди населения деревень, городков, среди племен в областях к востоку и к югу от Сафи. Мало того, он издавал указы, которыми назначал наказания за правонарушения, казалось, ставя себя выше маликитских судей в Фесе[44].

Этому-то влиятельному интригану ал-Хасан ал-Ваззан, вероятно, в начале лета 918/1512 года привез известие от султана Мухаммада ал-Буртукали, который, судя по всему, старался выяснить, какова в действительности позиция Йахйи в отношении португальцев[45]. Помимо того что ал-Ваззан вез это послание, он еще выступал в роли представителя некоего «шерифа, эмира Суса и Хахи». Речь шла о Мухаммаде ал-Каиме, основателе династии Саадитов, известном как шериф, то есть потомок пророка. В южном Марокко – в пустынях и долинах области Драа у подножия Анти-Атласа, откуда вышел род Саадитов, и в земледельческой области Сус на равнине между хребтами Анти-Атласа и Высокого Атласа, а также в соседней области Хаха вдоль берега Атлантики, с ее купцами и пастухами – всюду Мухаммад аль-Каим находил сторонников, привлеченных его высоким происхождением, превосходившим все сети племенных взаимосвязей, на которые опиралась непрочная власть Ваттасидов. Султаны династии Ваттасидов обращались за признанием законности своей власти к ученым законоведам маликитской школы – к Ибн Гази, Ахмаду ал-Ваншариси и их последователям, чей религиозный авторитет вытекал из права налагать проклятие и объявлять порицание. Напротив, Саадиты искали легитимации у странствующих святых мистиков, предрекавших приход Махди, или «ведомого [богом по правильному пути]», чтобы принести праведность в мир.

Лучшим примером такого рода был суфийский мистик ал-Джазули (ум. 869/1465), которого очень почитали последователи и суфии из сельских обителей на юге Марокко. Во времена восстания против султанов из последних Маринидов и первых Ваттасидов один из последователей ал-Джазули странствовал, перенося его останки с места на место, и, наконец, похоронил в Афугале, селении в Хаха. Стремясь связать свое имя с ал-Джазули и его духовной и политической доктриной, Мухаммад ал-Каим в 919/1513 году перенес свой двор в Афугал, а после своей смерти в 923/1517 году был похоронен рядом со святым[46].

Для шерифа из рода Саадитов превыше всего была священная война против неверных, к которой и призвали его местные марабуты (мурабитун, святые люди) и суфийские обители – сельские, а теперь иногда и городские. Если приемлемой считалась торговля с испанскими, генуэзскими и португальскими купцами, то уж никак не оккупация дар-ал-ислама (территории ислама) христианами. Терпя поражения в Сафи и в других местах, Мухаммад ал-Каим мог зато похвастаться победами, одержанными над португальцами дальше к югу. По этой причине ваттасидский султан начал искать с ним союза и дважды – в 918/1512 и в 920/1514 годах – посылал ал-Хасана ал-Ваззана с письмами по поводу организации совместных военных действий. Весной 921/1515 года ал-Ваззан участвовал в делегации, направленной из Феса, чтобы вместе с саадитским шерифом наладить сопротивление португальцам, угрожавшим тогда городу Марракешу и его султану. Войска совместно выступили против христиан и победили их[47].

Впрочем, устремления саадитского шерифа не ограничивались изгнанием христиан. В 915/1509 году он прибавил к своему имени слово «ал-Каим», входившее в титул «восставший по повелению Всевышнего». Быть может, он предугадывал великую судьбу, ожидавшую его сыновей. И действительно, в середине XVI века Саадиты одолеют Ваттасидов в кровавой битве и станут правящей династией всего географического региона, впоследствии известного как Марокко. Захват Марракеша в 931/1525 году сыном и преемником ал-Каима стал решающим событием в этой борьбе. Но во времена дипломатической службы ал-Хасана ал-Ваззана две династии время от времени сотрудничали друг с другом. Так, в 918/1512 году Мухаммад ал-Буртукали пожаловал сыновьям Мухаммада ал-Каима, окончившим медресе в Фесе, белый флаг и барабан высокопоставленных военачальников[48].

Ал-Ваззан не только ездил с миссиями от султана Феса к Мухаммаду ал-Каиму, но один или два раза вел переговоры от лица их обоих, какое-то время находился при дворе шерифа, путешествовал в его свите по Южному Марокко. Он даже выполнял его поручения, сопровождая одного из чиновников на базар в области Сус, чтобы купить рабынь из‐за Сахары для его услуг.

[18] Biblioteca Nazionale Centrale (Rome). Al-Hasan al-Wazzan. Libro de la Cosmogrophia (sic!) et Geographia de Affrica. MS V. E. 953. F. 66v–67r, 85v–86r (далее — CGA). Переписчик часто ставил косые скобки по обе стороны цифр (/4/) но в этом случае первая линия гораздо толще второй, совсем тонкой. La descrizione dell’Africa di Giovan Lioni Africano // Ramusio G. B. Navigazioni e Viaggi / A cura di M. Milanesi. Torino, 1978. Vol. 1. P. 19–460 (далее — Ramusio). См.: Ibid. P. 92, 110–111; Jean-Léon l’Africain. Description de l’Afrique / Trad. par A. Épaulard. Paris, 1980–1981 (репринт. изд. 1956 года, далее — Épaulard). P. 99, 120–121 (Эполяр повторяет вслед за Рамузио). О том, что Рамузио, весьма вероятно, располагал еще одной рукописью книги об Африке, см. ниже в главе 3. В настоящих примечаниях после каждой ссылки на страницы рукописи сочинения ал-Ваззана об Африке (CGA) я буду указывать соответствующие страницы в издании Рамузио 1978 года, Navigationi e Viaggi (Ramusio), а также в публикации французского перевода Эполяра (Épaulard). Из многочисленных разно­чтений между рукописью и опубликованными версиями я стану отмечать в примечаниях только те, что прямо относятся к основным идеям моей книги. В таких случаях я также буду приводить номера страниц вышедшего в Венеции в 1563 году издания: Al-Hasan al-Wazzan. La Descrittione dell’Africa // Primo volume et Terza editione delle Navigationi et Viaggi / A cura di G. B. Ramusio. Venezia, 1563. F. 1r–95v (далее — DAR), на котором основано издание 1978 года. Поскольку в издании 1978 года модернизировано написание некоторых итальянских слов, все цитаты из книги ал-Ваззана об Африке по публикации Рамузио я буду брать непосредственно из ее венецианского издания 1563 года.

[19] Самое полное собрание источников о португальской экспансии в области Сафи см. в: Les sources inédites de l’histoire du Maroc. Archives et bibliothèques de Portugal / Sous la dir. de P. de Cenival, R. Ricard. 1ère série. 5 vols. Paris, 1934–1953. Vol. 1 (July 1486 — April 1516). Того бербера, которому ал-Ваззан доставил послание, звали Йахйа-у-Тафуфт. О нем см.: Ibid. P. 151–161, 177–178, 191, 197, 271–280, 316–329, 335–353, 381, 545–558, 596–637, 642–663. Он был назначен капитаном при португальском губернаторе Сафи, Нуно Фернандесе де Атаиде. Губернатор приехал в Сафи из Лиссабона летом 916/1510 года. Йахйа, находившийся в Лиссабоне с лета 1507 года, возможно, приехал вместе с ним в 1510 году, однако имя его не упомянуто в подробном отчете о португальской осаде Сафи в декабре 1510 года, а первое несомненное упоминание о нем как участнике боевых действий в Марокко относится к октябрю 1511 года. Роль Йахйа как сборщика налогов, законодателя в общинах округа Сафи, а также военачальника отражена в документах за период с 918/1512 по 921/1514 год. По словам ал-Ваззана, его важная встреча с Йахйа-у-Тафуфтом произошла, когда последний находился близ Марракеша с пятью сотнями португальской кавалерии и двумя тысячами арабских всадников. По данным независимых источников, этот этап военных действий относится к началу лета 918/1512 года. См.: Les sources inédites de l’histoire du Maroc. Archives et bibliothèques de Portugal. Vol. 1. P. 335–336; Damião de Góis. Crónica do Felicissimo Rei D. Manuel / Anot. e pref. por J. M. Teixeira de Carvalho, D. Lopes. 4 vols. Coimbra, 1926. Vol. 3. P. 125–128, гл. 35; Racine M. T. Service and Honor in Sixteenth-Century Portuguese North Africa: Yahya-u-Ta‘fuft and Portuguese Noble Culture // Sixteenth-Century Journal. Vol. 32. 2001. P. 71–80; CGA. F. 86r.

[20] Раухенбергер предполагает, что цифра «4» в рукописи CGA значится именно потому, что так хотел ал-Ваззан, а не из‐за оплошности переписчика (Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 33–36). Таким образом, он относит дату рождения ал-Ваззана к концу 900/1494 года. Однако это заставляет Раухенбергера высказывать утверждения, которые плохо согласуются с другими данными, в том числе указать неправдоподобно раннюю дату — 917/1511 год — встречи ал-Ваззана с Йахйа-у-Тафуфтом. Тогда, согласно хронологии Раухенбергера, ал-Ваззан собирал бы эпитафии с королевских надгробий и представил бы их ко двору в Фесе в возрасте десяти лет, двенадцатилетним вел бы важную беседу с главным заговорщиком в Сафи в разгар кровавых политических столкновений, а шестнадцати лет от роду выступал бы как зрелый дипломат с важной миссией, в то время как ал-Ваззан рассказывает, что он в этом возрасте еще только учился ориентироваться в дипломатии под руководством дяди.

[21] Arié R. L’Espagne musulmane au temps des Nasrides (1232–1492). Paris, 1973. P. 52–62, 302; Al-Idrisi. La première géographie de l’Occident / Sous la dir. de H. Bresc, A. Nef. Paris, 1999. P. 289; ‘Abd al-Basit ibn Halil. El Reino de Granada en 1465–1466 // Viajes de extranjeros por España y Portugal / Trad. J. García Mercadal. 3 vols. Madrid, 1952. Vol. 1. P. 255–256.

[22] Ladero Quesada M. Á. Granada después de la conquista: repobladores y mudéjares. Granada, 1988. P. 235–243; Gaignard C. Maures et chrétiens à Grenade. 1492–1570. Paris, 1997. P. 59–65; Arié R. L’Espagne musulmane. P. 293–295. Я не нашла ни одного упоминания человека по фамилии ал-Ваззан в резюме нотариальных документов Гранады XV века из собрания библиотеки университета Гранады (BHR/caja C, печатные резюме в работе: Seco de Lucena Paredes L. Escrituras árabes de la universidad de Granada // Al-Andalus. 1970. № 35. P. 315–353); Майя Шатцмиллер, углубленно работавшая с этими материалами, также не припоминает, что видела такое имя. Но, конечно, в этом собрании содержится лишь небольшая часть всех юридических документов, оформленных в Гранаде в рассматриваемые годы.

[23] Arié R. Aspects de l’Espagne musulmane. Histoire et culture. Paris, 1997. P. 11–13; Gaignard C. Maures et chrétiens. P. 93, 193–194; Corriente F. A Gram­matical Sketch of the Spanish Arabic Dialect Bundle. Madrid, 1977. P. 6–8; Árabe andalusí y lenguas romances. Madrid, 1992. P. 33–35; Meyerson M. The Muslims of Valencia in the Age of Fernando and Isabel: Between Coexistence and Crusade. Berkeley; Los Angeles, 1991. P. 227–230; Kontzi R. La transcription de texts aljamiados // Las prácticas musulmanas de los moriscos andaluces (1492–1609). Actas del III Simposio Internacional de Estudios Moriscos / Bajo la dir. A. Temimi. Zaghouan, 1989. P. 99.

[24] Arié R. L’Espagne musulmane. P. 164–178; Fernando de Zafra to Ferdinand and Isabella, October 1493 // Colección de Documentos Inéditos para la Historia de España / Ed. M. Salvá, P. Sainz de Baranda. Madrid, 1842–1895. 112 vols. Vol. 11. P. 552–555; Galán Sánchez Á. Los mudéjares del reino de Granada. Granada, 1991. P. 39–62; Gaignard C. Maures et chrétiens. P. 23–37, 67, 121–129, 210–223, 251–252; López de Coca Castañer J. E. Granada y el Magreb: La emigracion andalusi (1485–1516) // Relaciones de la península Ibérica con el Magreb siglos XIII–XVI. Actas del Coloquio (Madrid, 17–18 dicie­mbre 1987) / Ed. M. García-Arenal, M. J. Viguera. Madrid, 1988. P. 409–451.

[25] CGA. F. 71r–v, 169v; Ramusio. P. 97, 187–188; Épaulard. P. 105, 202; Hie­ro­nymus Münzer. Viaje por España y Portugal (1494–1495) / Trad. J. López Toro. Madrid, 1991. P. 129–131; Weiditz Ch. Authentic Everyday Dress of the Renaissance: All 154 Plates from the «Trachtenbuch» / Ed. by Th. Hampe. New York, 1994, ил. 79–88; Gaignard C. Maures et chrétiens. P. 201–206; Harzallah F. Survie grenadine à travers le costume féminin et les recettes culinaires, en Tunisie, au XVIIe siècle // L’écho de la prise de Grenade dans la culture européene aux XVIe et XVIIe siècles. Actes du Colloque de Tunis 18–21 novembre 1992 / Sous la dir. de F. Haddad-Chamakh, A. Baccar-Bournaz. Tunis, 1994. P. 85–86; Wensinck A. J. Khitan // The Encyclopae­dia of Islam (New edition). Leiden, 1954–2001. Vol. 5. P. 20–22.

[26] Galán Sánchez Á. Los mudéjares del reino. P. 63; Lagardère V. Histoire et société en Occident musulman au Moyen Âge: analyse du «Mi‘yar» d’al-Wansharisi. Madrid, 1995. P. 48, n. 182; Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib in the Islamic Period. Cambridge, 1987. P. 142; García-Arenal M. Sainteté et pouvoir dynastique au Maroc: la résistance de Fès aux Sa‘diens // Annales. ESC. 45e année. 1990. № 4. P. 1029–1030.

[27] CGA. F. 99v, 155r, 163v, 203r, 240r–v; Ramusio. P. 123, 176, 183, 214, 251; Épaulard. P. 136, 198, 207, 241–242, 287–288.

[28] Brignon J., Amine A., Boutaleb B. et al. Histoire du Maroc. Casablanca, 1994. P. 185–189; Le Maroc andalou: à la découverte d’un art de vivre. Casa­blanca; Aix-en-Provence, 2000. P. 86–130; CGA. F. 137v–140r, 159r–v, 192v–195r; Ramusio. P. 160–164, 179–180, 206–208; Épaulard. 182–185, 202–203, 232–235.

[29] CGA. F. 173r–v; Ramusio. P. 191; Épaulard. P. 215–216.

[30] CGA. F. 140r–142r; Ramusio. P. 162–164; Épaulard. P. 184–186; Ben­chek­roun M. B. A. La vie intellectuelle marocaine sous les Mérinides et les Wat­ta­sides. Rabat, 1974. P. 56–75; Hajji M. L’activité intellectuelle. P. 95–132; Rodríguez Mediano F. Familias de Fez (ss. XV–XVII). Madrid, 1995. P. 32–53.

[31] Benchekroun M. B. A. La vie intellectuelle. P. 385–401, 486–488; Hajji M. L’activité intellectuelle. P. 233–334, 399–400; Rodríguez Mediano F. Familias de Fez. P. 43–50; Powers D. S. Law, Society and Culture in the Maghrib, 1300–1500. Cambridge, 2002. P. 407; Lévi-Provençal E. Les historiens des Chorfa: essai sur la littérature historique et biographique au Maroc du XVIe au XXe siècle. Paris, 1922. P. 226–229; Khushaim A. F. Zarruq the Sufi. Tripoli, 1976. P. 189–202; García-Arenal M. Sainteté et pouvoir. P. 1034; Kably M. Société, pouvoir et religion au Maroc à la fin du Moyen-Âge (XIVe–XVe siècle). Paris, 1986. P. 317–318; CGA. F. 219r–v; Ramusio. P. 231; Épaulard. P. 262.

[32] CGA. F. 142v–144r; Ramusio. P. 165–166; Épaulard. P. 187–188; Hajji M. L’activité intellectuelle. P. 141, 151–152.

[33] CGA. F. 75v, 78v (еще одно упоминание о друзьях по дням учения в Фесе, законоведах, которые впоследствии жили в Высоком Атласе, в области Марракеш); Ramusio. P. 101, 104; Épaulard. P. 109, 112.

[34] CGA. F. 172r–v; Ramusio. P. 190; Épaulard. P. 214–215; Hajji M. L’activité intellectuelle. P. 107. Ал-Ваззан описал куда более пышную прежнюю церемонию празднования мавлид ан-наби при маринидских султанах, в том числе богатые подарки поэту-победителю от самого султана. При Ваттасидах, «уже лет тридцать или около того», султаны отменили торжественное празднование (CGA. F. 172v; у Рамузио сказано «сто тридцать лет», но в рукописи CGA стоит «тридцать», что кажется более правдоподобным с точки зрения хронологии политических событий). См.: Le Tourneau R. Fez in the Age of the Marinides / Trad. par B. A. Clement. Norman, 1961. P. 142–143; Kably M. Société, pouvoir. P. 285–288.

[35] CGA. F. 85v, 125r–126r; Ramusio. P. 110, 148–149; Épaulard. P. 120, 168. Подробности о ежегодном паломничестве в Тагию (ныне Мулай Буазза) см. в гл. 6, с. 169–170. О Сафи в эти годы см.: Les sources inédites de l’histoire du Maroc. Archives et bibliothèques de Portugal. Vol. 1. P. 152–153; Cornell V. J. Socioeconomic Dimensions of Reconquista and Jihad in Morocco: Portuguese Dukkala and the Sa‘did Sus, 1450–1557 // International Journal of Middle East Studies. 1990. Vol. 22. P. 383–392. В этом исследовании содержится также ценный материал, извлеченный из книги Ахмеда Бушарба: Boucharb A. Dukkala wa’l-isti‘mar al-Burtughali ila sanat ikhla’ Asafi wa Azammur. Casablanca, 1984.

[36] CGA. F. 433r; Ramusio. P. 429; Épaulard. P. 537–538. Рамузио в своем печатном издании прибавил мимоходом замечание о рынке лечебных снадобий и специй в «городе Тавризе в Персии» (Ramusio. P. 177; см. также: Épaulard. P. 200), но в рукописи CGA его нет. Ал-Ваззан просто говорит, что нигде не видел ничего подобного рынку пряностей и лекарственных средств в Фесе (CGA. F. 157r). Если он на самом деле совершил большинство путешествий по стопам ал-Масуди, то часть его рассказа была бы вымышленной, а наблюдения о них почерпнуты у предшественников (Touati H. Islam et voyage au Moyen Âge. Paris, 2000. P. 151–152).

[37] CGA. F. 191r–v; Ramusio. P. 204–205; Épaulard. P. 230–231.

[38] CGA. F. 33r–v, 99v–101v, 459r; Ramusio. P. 55–56, 123–125, 454; Épaulard, 53, 136–138, 571–572.

[39] Поездки с купеческими караванами: CGA. F. 21r, 31r, 359v–360r; Ramu­sio. P. 38–39, 53, 357; Épaulard. P. 38, 51, 431. Эпизод с погрузкой соли в Тагазе (ныне Тегазза) в Сахаре: CGA. F. 374r–v; Ramusio. P. 371; Épaulard. P. 455–456.

[40] CGA. F. 31r–32v; Ramusio. P. 53–55; Épaulard. P. 51–52. Ал-Ваззан никогда не использовал слово «купец» в отношении себя самого, но Рамузио вставил его в начале этого эпизода (DAR. F. 8v): «partiti insieme molti mercatanti da Fez», «много фесских купцов выехало вместе».

[41] Levi Della Vida G. Ricerche sulla formazione. P. 101: «orator Regis fezze»; CGA. F. 236v–238v, 250r–253r, 254v–255r, 266v–267r; Ramusio. P. 247–249, 250–261, 263, 274; Épaulard. P. 283–285, 300–304, 316; Extraits inédits relatifs au Maghreb (géographie et histoire) / Sous la dir. de E. Fagnan. Algiers, 1924. P. 335; Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib. P. 206–208; Brignon J., Amine A., Boutaleb B. et al. Histoire du Maroc. P. 171–179; Cook W. F. Jr. The Hundred Years War for Morocco: Gunpowder and the Military Revolution in the Early Modern Muslim World. Boulder, 1994. P. 30–39, 109–115. Ан-Насир, брат султана Мухаммада ал-Буртукали взял в жены двух дочерей шейха влиятельного берберского племени шавийя (Les sources inédites de l’histoire du Maroc. Archives et bibliothèques de Portugal. Vol. 1. P. 438–439, 555). Общий обзор см.: Tribes and State Formation in the Middle East / Ed. by Ph. S. Khoury, J. Kostiner. Berkeley; Los Angeles, 1990, pt. 1.

[42] Les sources inédites de l’histoire du Maroc. Archives et bibliothèques de Portugal. Vol. 1. P. 17–35, 151–161, 394–402, 434–445; Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib. P. 207–209; Brignon J., Amine A., Boutaleb B. et al. Histoire du Maroc. P. 174–177; Cornell V. J. Socioeconomic Dimensions. P. 387–389, 393–394; Cook W. F. Jr. The Hundred Years War, гл. 3–5; Ricard R. Études sur l’histoire des portuguais au Maroc. Coimbra, 1955, гл. 1–3, 7, 9; Rodrigues B. Anais de Arzila, crónica inédita do século XVI / Publ. D. Lopes. 2 vols. Lisbon, 1915; Chronique de Santa-Cruz du Cap de Gué (Agadir) / Sous la dir. de P. de Cenival. Paris, 1934. P. 20–39; Damião de Góis. Crónica do Felicissimo Rei. Vol. 3. P. 45–57, 160–185, 230–246.

[43] CGA. F. 218v–219r; Ramusio. P. 230; Épaulard. P. 262; Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib. P. 207; Cook W. F.Jr. The Hundred Years War. P. 111–112, 126–127, 150.

[44] Les sources inédites de l’histoire du Maroc. Archives et bibliothèques de Portugal. Vol. 1. P. 151–161, 177–178, 191, 197, 316–325, 335–353, 373, 381–384, 545–558, 596–597, 601–602, 619–629, 630–637, 642–648, 658–663; Gros P. Deux Kanouns marocains de début du XVIe siècle // Hespéris. 1934. Vol. 18. P. 64–75; CGA. F. 83r–85v; Ramusio. P. 108–110; Épaulard. P. 118–120. См. также углубленное исследование о Йахйе-у-Тафуфте: Racine M. T. Service and Honor.

[45] CGA. F. 85v–86r; Ramusio. P. 110–11; Épaulard. P. 120–121. В дополнение к этой подробности военного характера, позволяющей нам датировать послание к Йахйе-у-Тафуфту началом лета 918/1512 года, имеются и сведения политического характера. Несмотря на то что Йахйа одержал победу над султаном Марракеша, подозрительный португальский губернатор и другие лица тут же обвинили его в том, что он преподносит подарки побежденному султану и пытается заключить с ним какую-то сделку (Les sources inédites de l’histoire du Maroc. Archives et bibliothèques de Portugal. Vol. 1. P. 337–353; Racine M. T. Service and Honor. P. 74–77). Для султана Феса и эмира Суса это был бы удачный момент, чтобы вступить с ним в контакт.

[46] Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib. P. 206–211; Brignon J., Amine A., Boutaleb B. et al. Histoire du Maroc. P. 206–208; Hajji M. L’activité intellectuelle. P. 45–48; Kably M. Société, pouvoir. P. 252, 317–319, 329–330, 334–335, 332; García-Arenal M. Sainteté et pouvoir. P. 1029–1036; Yahya D. Morocco in the Sixteenth Century: Problems and Patterns in African Foreign Policy. London, 1981. P. 2–7; Cornell V. J. Socioeconomic Dimensions. P. 395–399; Idem. Realm of the Saint: Power and Authority in Moroccan Sufism. Austin, 1998, гл. 6.

[47] Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib. P. 209–211; Hajji M. L’activité intellectuelle. P. 48–49; Cornell V. J. Realm of the Saint, гл. 8; CGA. F. 86r, 89v–90r, 93r; Ramusio. P. 110, 114, 117; Épaulard. P. 120, 125, 130; Les sources inédites de l’histoire du Maroc. Archives et bibliothèques de Portugal. Vol. 1. P. 687–692.

[48] Extraits inédits relatifs au Maghreb. P. 361; Cornell V. J. Realm of the Saint. P. 258–260; Idem. Socioeconomic Dimensions. P. 398; Les sources inédites de l’histoire du Maroc. Archives et bibliothèques de Portugal. Vol. 1. P. 256, 256, n. 3.