Путешествия трикстера. Мусульманин XVI века между мирами: читать начало книги онлайн

В это время у берберских династий центрального Магриба – у той, что правила из Тлемсена, и у другой, в Тунисе, было еще больше проблем, чем у Ваттасидов, с удержанием контроля над племенами и городами, входившими в их владения. В Алжире имелся собственный правитель, которым был тогда один арабский племенной вождь, а многочисленные городки вдоль средиземноморского побережья просто пытались осуществлять самоуправление. Однако баланс власти в регионе менялся под воздействием двух новых действующих сил, несомненно, способных послужить причиной посольства ал-Хасана ал-Ваззана. Испанцы, в надежде защитить христианство, а заодно урвать кусок от прибыльной торговли с Сахарой, захватывали города на средиземноморском берегу, облагали данью их жителей и строили крепости, чтобы установить в них свою могучую артиллерию. Уже в 903/1497 году они завладели городом Мелилья во владениях султана Феса. К 916/1510 году воспитанный пиратами Педро Наварро и другие капитаны привели под власть короля Фердинанда целую цепь прибрежных пунктов, от самого Пеньон де Велеса на западе (этот скалистый остров через пролив от Бадиса, укрепленный испанцами, по сей день оспаривают друг у друга Испания и Марокко), до Беджайи посередине и до Триполи на востоке. Столкнувшись с этим, правитель Алжира согласился платить дань Фердинанду и отдал остров, лежащий в море невдалеке от города, под испанскую крепость. А в следующем году султан Тлемсена из рода Зийанидов признал Фердинанда своим сюзереном.

Сопротивление испанцам возглавляли Арудж Барбаросса и его братья, мусульманские пираты[84] из Митилены. При поддержке тунисского султана Мухаммада ибн ал-Хасана Арудж совершал приносившие богатую добычу нападения на купеческие корабли из своих баз в Ла Гулетте близ Туниса и на острове Джерба, деля добычу с султаном, и при всяком удобном случае дрался с испанцами. В 917/1511 году он отразил атаку испанцев на Джербу, нанеся христианской стороне большой урон в живой силе, и это была та самая победа, которую, как мы видели, праздновал Кансух ал-Гаури в Каире. Несомненно, такое положение дел – непрерывное наступление испанцев, капитуляция других мусульманских владетелей и успехи Аруджа – заставило султана Туниса направить посла в Каир, хотя похоже, что тот вернулся ни с чем[85].

К тому времени как султан Феса послал ал-Хасана ал-Ваззана в эти края, Арудж и его брат Хайраддин совершили неудачную попытку отобрать у испанцев Беджайю – причем Арудж потерял руку в бою – и задумывали новые нападения. Мухаммад ал-Буртукали, видимо, проинструктировал своего посла не пропускать ни одного города на пути. Важной остановкой был двор Зийанидов в Тлемсене. Там ал-Ваззана принял султан Абу Абдаллах Мухаммад, дававший аудиенции только «самым важным придворным и должностным лицам». Однако дипломат из Феса также заметил, насколько были рассержены местные купцы таможенными пошлинами, которые ввел их султан сразу после того, как подчинился испанцам. Из-за этих пошлин, а также из‐за дани, которую населению пришлось платить христианам, вскоре вспыхнет восстание против преемника султана на престоле, и в итоге корсар Арудж захватит город[86].

Другой непременной остановкой был Алжир. Там ал-Ваззан смог услышать все подробности о капитуляции местного властителя перед королем Фердинандом, так как квартировал вместе с человеком, который ездил послом на переговоры в Испанию. И здесь много роптали по поводу дани христианам, в особенности в общине андалусских беженцев. Через семь месяцев, после смерти короля Фердинанда в 1516 году, горожане призвали в Алжир Аруджа Барбароссу, чтобы покончить с подчинением Испании. Арудж убил их арабского правителя, объявил себя эмиром и начал чеканить монету со своим именем[87]. «И это стало началом правления и царствования Барбароссы», – прокомментировал ал-Ваззан[88].

Фактически, как рассказывает ал-Хасан ал-Ваззан, он познакомился с Аруджем за несколько месяцев до его триумфа в Алжире. При поддержке войск султана Туниса Арудж вторично пытался отбить Беджайю, и ал-Ваззан посетил его, когда тот осаждал испанскую крепость. Атака провалилась, и Арудж разбил новый лагерь в соседнем поселении Джиджелли, где, по словам ал-Ваззана, «жители передались Барбароссе по собственной воле». Во время осады посол из Феса, похоже, пришел к какому-то соглашению с Аруджем, потому что через два года, как только они с братом укрепили свои политические позиции, принц-пират попытался заключить союз с ваттасидским султаном ради создания единого фронта против испанцев. Предпосылки для этого соглашения, должно быть, возникли в результате встречи Аруджа с ал-Ваззаном в Беджайе в 921/1515 году. Ал-Ваззан составил тогда противоречивое мнение об Арудже: он был «заносчив и груб», убивал местных магрибинских правителей, однако выставил против испанцев внушительную военную силу и проводил в отношении новых подданных умеренную налоговую политику, достойную похвалы[89].

Последней дипломатической остановкой был «великий город Тунис». Как и в Каире, ал-Ваззан посещал здесь медресе, мечети, базары и бани, но по долгу службы ему полагалось находиться при дворе, так что он хорошо познакомился со сложным устройством придворного штата. На протяжении двух столетий султаны Туниса из династии Хафсидов славились благотворительностью: они покровительствовали маликитским законоведам, поощряли изучение хадисов при мечетях и в медресе, привечали ученых и людей искусства у себя при дворе. Что касается ал-Хасана ал-Ваззана, то он признавался, что, хотя от нынешнего султана Мухаммада ибн ал-Хасана он получил «немало знаков расположения», он находит, что этот правитель слишком сластолюбив, потакает своим желаниям, окружил себя рабами и рабынями, музыкантами и певцами. То обстоятельство, что в их напевах слышалось сильное влияние ал-Андалуса, кажется, не трогало нашего дипломата, рожденного в Гранаде[90].

Что до политического успеха миссии, то ал-Ваззан, видимо, покинул двор без определенного результата. Султан Туниса позволил мусульманским корсарам нападать на испанские корабли и покровительствовал кампаниям Аруджа Барбароссы против испанцев, но по мере того как Арудж расширял подвластные ему владения, он начал беспокоиться. Один принц династии Хафсидов уже обращался за помощью к испанцам, так не последует ли его примеру сам хафсидский султан?[91]

В один из дней 922/1516 года ал-Ваззан сел на корабль, идущий в Стамбул. Надо полагать, султан Феса надеялся установить отношения с «великим турком Селимом» и обрести более прочную поддержку в борьбе против христиан.

С тех пор как Кансух ал-Гаури направил дружественное посольство к султану Селиму, когда ал-Хасан ал-Ваззан находился в Каире, соотношение сил в Восточном Средиземноморье успело измениться. Селим в конце концов так и не «обратился к защите своей страны от европейцев», как предсказывал ибн Ийас. Вместо этого он послал войска против персидского шаха Исмаила, обвинив его в намерении «сокрушить ислам и уничтожить мусульман», а это была опасность пострашнее, чем христиане. Кансух ал-Гаури, хоть и был суннитом, но отказался ввязываться на чьей-либо стороне в эту ссору между суннитами Стамбула и шиитами Тебриза; он надеялся, что война принесет бедствия и Селиму, и Исмаилу. Когда в рамадане 920 года хиджры/октябре 1514 года пришло известие об ошеломляющей победе османов над шахом Исмаилом, Кансух ал-Гаури не без основания испугался, как бы в следующий раз Селим не двинул войска на его собственные земли. В 921/1515 году османский султан и вправду захватил вассальное государство мамлюков в юго-восточной Анатолии и в доказательство своего успеха прислал Кансуху ал-Гаури головы его наместника и состоявшего при нем вазира. «Что это за головы мне посылают? – с негодованием вопрошал привезшего их посла султан Египта. – Разве это головы европейских властителей?»[92]

К тому времени как ал-Хасан ал-Ваззан прибыл в Стамбул, Селим с армией вступил в Сирию и обратил свои превосходные пушки против мамлюкских войск самого султана Кансуха ал-Гаури. Ал-Ваззан, наверно, слышал в Стамбуле, что шпионы Селима перехватили тайных посланцев от Кансуха ал-Гаури к «еретику» Исмаилу. Он мог узнать также о разброде и смятении в войске египетского султана, о предательстве одного из его военачальников[93] в битве при Мардж Дабике к северу от Алеппо в раджабе 922 года хиджры/августе 1516 года и о том, как Кансух ал-Гаури умер на поле боя от сердечного приступа, осознав, что все пропало. И еще ал-Ваззан мог услышать в Стамбуле о том, как султан Селим I стрелой прошел через Дамаск на Газу и триумфатором вступил в Каир в месяце мухарраме 923 года хиджры/январе 1517 года. 276-летнее правление султанов-рабов пришло к концу[94].

Так как султана Селима в Стамбуле не было, фесского посла, вероятно, принял один из вазиров, оставленных султаном вести дела, либо другой придворный чиновник. Ал-Ваззан не привел деталей этих бесед и церемоний, но они, определенно, подготовили почву для авансов в отношении Ваттасидов, которые вскоре начал делать османский султан[95].

После этого ал-Ваззан решил посмотреть, какие перемены происходят в Египте, и отплыл на корабле в Каир. Может быть, он не успел стать свидетелем четырехдневной резни его жителей и мамлюков, начавшейся 8 мухаррама 923 года хиджры/31 января 1517 года. Но он видел, как османские янычары (элитные части воинов-рабов[96]) грабили сокровища таких прославленных святилищ, как гробница святой Нафисы, и мародерствовали в частных домах, невзирая на запрет Селима. Он наверняка узнал о скорых судах над мамлюкскими чиновниками, об их заключении в тюрьму и казнях. В мечетях он должен был слышать, как имя Селима сменяет имя Кансуха ал-Гаури, когда во время пятничного богослужения имам призывает на правителя благословение Аллаха. На улицах раздавались из окон рыдания женщин, когда Селим торжественно шествовал по Каиру. Наверное, ал-Ваззан глядел, как сдирают плиты мраморной облицовки с дворцов в цитадели – Селим забирал их в Стамбул, на отделку медресе, которое должно было в точности повторить здание, построенное Кансухом ал-Гаури и восхитившее ал-Ваззана во время его прошлого визита в Каир. Вероятно, он узнал, что многих видных людей собираются депортировать в Стамбул: судей, правительственных чиновников, крупных купцов, в том числе и торговцев из магрибинской общины, богатых евреев, владельцев лавок, плотников и каменщиков на строительство нового медресе. В месяце джумада I/июне ал-Ваззан оказался в Рашиде (Розетте) как раз в то время, когда там находился султан Селим, возвращавшийся из Александрии в Стамбул, закончив приготовления к отправке добычи. Ал-Ваззан говорит, что видел в Рашиде прекрасную баню, которую султан также посетил с удовольствием[97].

Похоже, что фесский дипломат смотрел на все эти события со смешанными чувствами. Позднее он скажет захватившим его в плен итальянцам, что «радовался победам [султана] в Сирии и в Египте», но его краткие упоминания о захвате османами Каира в манускрипте об Африке были мрачными[98]. Возможно, что в Рашиде он имел официальную встречу с Селимом или с кем-то из его сановников. Так или иначе, связь между Османами и Ваттасидами оказалась установлена.

Селим вернулся в Стамбул в шаабане/сентябре, оставив в Египте своего наместника[99]. Примерно в это же время ал-Хасан ал-Ваззан, по-видимому, отплыл вверх но Нилу в Асуан и по пути останавливался во многих местах. На обратном пути он сошел на берег в богатом городе Кина, стоящем на Ниле в ближайшей точке к Красному морю. Оттуда, как указывает ал-Ваззан, купцы и паломники переходят через пустыню в порт ал-Кусайр, а потом плывут на кораблях на юг по Красному морю в порты, ближайшие к Мекке и Медине[100].

Именно так поступил и он сам. Кина была особенно привлекательной остановкой для мусульман из Магриба, совершающих паломничество в Мекку: там был похоронен отшельник Абд ар-Раим – он родился близ Сеуты в Марокко в конце XII века, а впоследствии, прожив многие годы в Мекке, стал одним из самых почитаемых святых Египта. Ибн Баттута, посетив Кину, побывал на его могиле, и ал-Ваззан, конечно, сделал то же самое: ему было любопытно узнать об исцелениях, которые будто бы совершали те, кто молился на ней и обходил вокруг нее[101].

Из Кины ал-Ваззан писал: «Автор прошел через пустыню к Красному морю, которое пересек, чтобы высадиться на берегах Аравии, в портах Янбу и Джидда». Из Янбу ал-Ваззан, вероятно, отправился в священный город Медина, где с восхищением увидел гробницу Пророка, его мечеть и кладбище, где похоронены герои раннего ислама. Чтобы добраться оттуда до Мекки, он, видимо, вернулся в Янбу и морем переправился в Джидду, лежащую всего в пяти милях от места, где родился Мухаммад. Если он предполагал совершить хадж, то есть большое паломничество в определенный срок, то должен был так рассчитать время прибытия, дабы совершить семикратный обход вокруг Каабы, священного Черного Камня, 8 зу-л-хиджжа 923 года хиджры/23 декабря 1517 года. В следующие пять дней он должен был выполнять положенные действия, молитвы и обряды, подобающие этому средоточию божественного присутствия в мире. Вероятно, он подумал о дипломатических возможностях своего пребывания здесь и попытался договориться об аудиенции у шерифа Бараката, которого султан Селим незадолго до этого утвердил на посту правителя Мекки.

Конечно, он мог видеть сотни, если не тысячи паломников, которые ежегодно прибывали караваном из Каира по восточному берегу Красного моря. Во главе его следовал на верблюде знаменитый египетский паланкин, или махмал, символизирующий ныне победителя-османа. Группы паломников из Магриба и Черной Африки часто входили в состав египетского каравана, и ал-Ваззан, даже в этот неспокойный год, мог встретить кого-то из своих соотечественников (и соотечественниц)[102].

Быть может, он присоединился к их каравану, возвращаясь в Каир: паломники, прибывшие туда 28 мухаррама 924 года хиджры/10 февраля 1518 года жаловались, что в пути их мучили голод и болезни, падеж верблюдов, сильные дожди и нападения бедуинов[103]. А может быть, ал-Ваззан проследовал совсем иным путем, снова переплыл Красное море или отправился в Счастливую Аравию, в южную часть Аравийского полуострова. Он даже мог снова съездить в Стамбул. Он не оставил нам никаких указаний на этот счет. Мы точно знаем лишь то, что летом 924/1518 года он покинул Каир и сел на корабль, чтобы вернуться к своему повелителю в Фес.

Дипломатическая деятельность и придворная служба требовали от ал-Ваззана умения хорошо говорить, слушать и писать, а также владеть приемами учтивого обхождения при дворе, на пиру, при обмене дарами. Он должен был пристально следить за различиями в правилах и вкусах, странствуя по Африке и Ближнему Востоку, и приспосабливать к ним свое поведение. Многие тогдашние формы дипломатии напоминают те, что описал за сто с лишним лет до этого в своей биографии Ибн Халдун, законовед, дипломат и историк из Магриба. Другие формы, как, например, возросшее значение удостоверяющих документов, вероятно, появились позднее. У самого ал-Ваззана не оказалось с собой необходимых бумаг при прохождении арабского пункта взимания сборов к югу от Сиджилмасы, где со всех евреев брали специальный взнос, так что ему пришлось читать мусульманские молитвы, чтобы его не приняли за одного из многих евреев, следовавших в том же караване. Обычно же он ездил с охранной грамотой или с другим документом, удостоверяющим личность и составленным канцлером султана Мухаммада ал-Буртукали[104].

Иногда ал-Ваззан путешествовал с сопровождающими лицами. Так, в делегации, следовавшей с ним в Марракеш в 921/1515 году, насчитывалось девять человек кроме слуг – а иногда лишь с одним-двумя слугами. Но султан династии Ваттасидов и не мог претендовать на большее, в противоположность, скажем, французскому королю, направившему в 918/1512 году в Каир к султану Кансуху ал-Гаури посла со свитой в пятьдесят человек. В том же году при мамлюкском дворе принимали посла Туниса, у которого совсем не было сопровождения, достойного быть упомянутым в поденных записках Ибн Ийаса[105].

В своих странствиях ал-Ваззан мог останавливаться у кого-нибудь из местной знати – у имама (предстоятеля на молитве), у факиха, у праведного человека или просто в гостинице для чужестранцев, если такая имелась. В одном городке на склонах Высокого Атласа некий зажиточный эмигрант из Гранады уговорил ал-Ваззана, как земляка-андалусца, поселиться у него с восемью спутниками и прислугой, а бывало, что, следуя сухим путем из Тлемсена в Тунис, ал-Ваззану приходилось велеть слугам разбивать на ночь шатры. Если он приезжал в такое место, где предполагалась официальная встреча с правителем или важным сановником, то хозяин обычно размещал его у себя в резиденции – как было во время его визита в юности к горному вождю в Высоком Атласе и впоследствии, у Йахйа-у-Тафуфта – либо выделял ему другую резиденцию, как в Алжире, где мы видели его в доме бывшего посла в Испании[106].

Затем дипломат должен был испросить аудиенцию у правителя. При каждом дворе имелся особый чиновник по вопросам протокола. «У султана [Феса] есть церемониймейстер, – писал ал-Ваззан, – который, когда султан проводит совет или дает аудиенцию, сидит у его ног и распоряжается размещением посетителей и порядком их выступлений сообразно рангу и достоинству». Он встречал таких же чиновников в Тлемсене, Тунисе и Каире. При дворе Аскиа Мухаммада в Гао и Томбукту контактами с арабами, берберами и послами из Магриба занимался «корай-фарма» – «ведающий белыми»[107]. От такого должностного лица посол узнавал, если не знал раньше, какие жесты почитания требуются от посла, предстающего перед правителем: просто поцеловать руку горному вождю в Атласе, поцеловать землю у ног султана Феса, трижды низко поклониться и поцеловать землю перед ковром у ног мамлюкского султана в Каире, или встать на колени и посыпать голову пылью перед императором Сонгаи в Стране черных[108]. Разумеется, одеяние посла и его свиты на аудиенции имело чрезвычайную важность, так как свидетельствовало о достоинстве его властелина и об уважении, проявляемом к владыке, его принимающему. Ибн Ийас отмечал в дневнике те случаи, когда наряд дипломатов, принятых султаном Египта, был особенно великолепен, а богатый халат часто входил в ответные дары отъезжающему дипломату[109].

Обмен подарками мог начаться еще до аудиенции, так как правитель жаловал прибывшим послам угощение. Ибн Баттута еще в 753/1352 году был разочарован жалкими кушаньями, доставленными ему в качестве «дара гостеприимства» от султана Мали, а в 918/1512 году французский посол и его сопровождающие сразу же получили от султана Кансуха ал-Гаури несколько баранов и отдарились гусятами, цыплятами, маслом, сахаром, медом и фруктами[110]. Ал-Ваззан много лет спустя помнил обмен подарками, происходивший в тот раз, когда дядюшка послал его к горному вождю в Атласе. От дяди ал-Ваззан вручил ему пару стремян, разукрашенных в мавританском стиле, несколько шпор красивой работы, два шелковых шнура – один переливчатого синего цвета, а другой небесно-голубого, перевитые золотой нитью, и каллиграфически переписанную рукопись в новом переплете с жизнеописанием святых и праведников Магриба – этот жанр очень высоко ценился в регионе[111]. Кроме того, он подарил поэму своего дяди, восхваляющую вождя, и прочитал вслух стихи собственного сочинения как «маленький словесный подарок». Вождь в ответ подарил восемьсот золотых монет, трех рабов и коня дяде, пятьдесят монет и коня ал-Ваззану и по десять золотых каждому из двух его слуг и обещал еще больше подарков дядюшке ал-Ваззана на его обратном пути из Томбукту[112]. Надо полагать, этот первый контакт создал основу для доброго взаимного расположения между султаном Феса и горным вождем.

Благодаря обмену подарками создавалась любезная и благожелательная атмосфера для передачи посланий, которые не всегда бывали столь приятными, как эти хвалебные поэмы. В 920/1514 году в Каире османский посол вручал Кансуху ал-Гаури меха, бархат, серебряные вазы и рабов мужского пола, в то время как официальное письмо, им доставленное, содержало тревожные новости о военных авантюрах султана Селима[113]. Ал-Хасан ал-Ваззан вполне мог доставлять неприятные известия наряду с дипломатическими дарами, посещая некоторых подчиненных султану вождей или правителей-соперников в Марокко.

Независимо от содержания дипломатического послания, его полагалось сформулировать и написать в изысканных выражениях и вручить с благородным изяществом. Официальные письма составлялись в султанской канцелярии в Фесе, часто на бумаге красноватого или розового оттенка, столь ценимой в Магрибе. В письмах использовались возвышенные фразы, обычные в обращениях к важным особам, их текст с начала до конца перемежался религиозными формулами. После того как письмо было переписано лучшим магрибинским почерком, «добросовестный канцлер» (как называл его ал-Ваззан) заверял письмо формулой, унаследованной Ваттасидами от прежних династий, а затем следовала подпись султана – уникальная каллиграфическая монограмма (алама) из налагающихся друг на друга и переплетенных букв. После этого канцлер запечатывал письмо и туго сворачивал, чтобы скрыть его содержание[114].

Сам ал-Хасан ал-Ваззан не имел отношения к султанской канцелярии, но он несколько лет проработал нотариусом в лечебнице для душевнобольных, а во время дипломатических миссий нередко должен был писать письма самостоятельно. Так, в 915/1509 году в Тефзе, в Высоком Атласе, ал-Ваззан – с одобрения султанского военачальника – сочинил поддельное письмо от имени султана Феса, чтобы убедить взбунтовавшихся горожан подчиниться приказам султана[115]. Следовательно, он был знаком с правилами эпистолярного и дипломатического языка, а также с каллиграфией, во всей их сложности и красоте.

Официальная корреспонденция и донесения почти всегда излагались высоко ценимой и освященной столетиями рифмованной прозой (садж) – ритмическим языком без фиксированного метра, но с ассонансами, аллитерациями и случайной рифмой. Ибн Халдун привел примеры такой дипломатической корреспонденции в автобиографии и сам пользовался саджем. Отвечая на одно письмо из Гранады, он написал, что на этот раз не осмелился прибегнуть к саджу, ибо ему никогда не сравниться в этом искусстве с автором письма[116]. Ал-Ваззан, несомненно, писал свои дипломатические письма рифмованной прозой (мало того, он все еще использовал садж при написании важных писем на арабском языке в Италии). Стихи же, которые он сочинял и декламировал правителям во время своих визитов, имели форму мадха (араб. мадх – «панегирик», «восхваление»)[117].

Во время всех путешествий его языком устного общения был арабский, известный некоторым правителям и всем факихам, подобным ему, куда бы он ни направлялся. Хотя разговорный арабский язык несколько различался от города к деревне и от одного региона к другому, ал-Ваззан, похоже, обходился без переводчика. Благодаря постоянному чередованию вояжей с занятиями торговлей или дипломатией такие люди, как он, видимо, приобретали гибкость в использовании различных говоров. Так, в Рифских горах он мог говорить на местном берберском наречии, которому, должно быть, научился, когда бывал на отцовских виноградниках[118]. Но в тех городах и при тех дворах, где представители власти знали только другие берберские языки (сильно отличавшиеся друг от друга, в том числе количеством заимствований из арабского) или языки Черной Африки, ал-Ваззан общался через переводчика. Люди, способные выступать толмачами, были на удивление многочисленны: панегирик ал-Ваззана в честь горного вождя в Высоком Атласе секретарь последнего переводил прямо со слуха, пока юноша читал свои стихи; главу кочевого племени санхаджа в Сахаре сопровождал толмач, который и переводил беседу для ал-Ваззана и его спутников, когда их пригласили на пир в пустыне[119].

Ал-Ваззан гордился своим искусством словесности, смаковал хорошую поэзию, когда бы ее ни услышал, и насмехался над послами, которых находил несведущими в этой области. Он вспоминал, как однажды мелкий правитель густонаселенной горной области в Анти-Атласе послал султану Феса, своему «большому другу», сотню черных рабов, десять евнухов, двенадцать верблюдов, жирафа, десять страусов, шестнадцать циветт, серую амбру, мускус, шестьсот шкур антилопы, финики, эфиопский перец и прочее. Эти изобильные дары сопровождал посол – «низенький, толстый, очень черный и изъяснявшийся языком неотесанного дикаря». Письмо от этого царька было неуклюже составлено «в стиле древних ораторов», но сам посол, произносивший речь, был еще хуже. Все присутствующие изо всех сил старались не смеяться, однако султан все равно благосклонно поблагодарил посла и учтиво принял его и его большой кортеж[120].

Жизнь посла состояла не только из церемоний, речей и проницательных наблюдений. В ней могли присутствовать и интриги, и опасности, и вероломство. Ибн Халдун рассказывал, что во время службы советником, секретарем, послом и судьей его осаждали лестными предложениями правители-конкуренты от ал-Андалуса до Сирии и что иногда он переходил на другую сторону – опасное предприятие, которое по меньшей мере однажды кончилось тюрьмой. Во времена ал-Ваззана дело могло обернуться еще хуже. В 921/1515 году послы от двора мамлюков в Каире боялись доставлять неприятные известия султану Селиму, который мог и убить их. В следующем году, когда Селим готовился к вторжению в земли мамлюков, он заковал посла Кансуха ал-Гаури в кандалы и отправил его обратно в Каир в позорной одежде верхом на старой кляче[121].

[84] Автор использует слово «pirates». Однако в связи с тем, что братья Барбаросса нападали лишь на корабли противников Османской империи и с определенного времени формально состояли на службе султана, их более правильно называть корсарами, а не пиратами. Сами себя они называли «гази» — борцы за веру, намекая на то, что участвуют в джихаде против христиан и не нападают на мусульманские корабли и поселения, хотя, фактически, случались нападения на мусульман Северной Африки, которые сотрудничали с испанцами (Прим. науч. ред.).

[85] Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib. P. 147–150, 168–169; Julien C.‐A. Histoire de l’Afrique du Nord (Tunisie, Algérie, Maroc) de la conquête arabe à 1830. 2 éd. 2 vols. Paris, 1964. Vol. 2. P. 250–257; Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 1. P. 211, 252; CGA. F. 230v, 242r–v, 271v–272r, 282v–283r, 288r–288v, 292v–293r, 339v, 343r; Ramusio. P. 241, 252–253, 278, 292, 295–296, 337, 340; Épaulard. P. 275, 290, 324–325, 336, 341–342, 346, 401, 406; Muradi. La vida, y historia de Hayradin, llamado Barbarroja: Gazavat-I Hayreddin Paşa / Ed. M. A. de Bunes, E. Sola. Granada, 1997. P. 40–48.

[86] CGA. F. 281v–283r; Ramusio. P. 287–288; Épaulard. P. 335–336; Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib. P. 149; Muradi. La vida. P. 52–56.

[87] В мусульманском мире привилегией чеканить монету со своим именем обладали халифы и султаны. Таким образом, Арудж Барбаросса пытался этой акцией поставить себя в один ряд с османскими султанами, мамлюкскими правителями Египта и другими влиятельными мусульманскими правителями. Вскоре, однако, испанская угроза и недостаток ресурсов заставили Хайраддина Барбаросса (Арудж к этому времени погиб в бою с испанцами) перейти (в 1518 году) под покровительство османского султана и признать его верховную власть над Алжиром (Прим. науч. ред.).

[88] CGA. F. 296r–297r; Ramusio. P. 297–298; Épaulard. P. 348–349; Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib. P. 149; Julien C.-A. Histoire de l’Afrique. Vol. 2. P. 255; Muradi. La vida. P. 50–51.

[89] CGA. F. 296r–297r, 302r–303r; Ramusio. P. 297–298, 306; Épaulard. P. 348–349, 361–362; Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib. P. 149–150; Julien C.-A. Histoire de l’Afrique. Vol. 2. P. 255–256.

[90] CGA. F. 317r–328r; Ramusio. P. 319–327; Épaulard. P. 378–388; Julien C.‐A. Histoire de l’Afrique. Vol. 2. P. 250; Brunschvig R. La Berbérie orientale sous les Hafsides des origines à la fin du XVe siècle. Paris, 1940–1947. 2 vols. Vol. 1. P. 280, 366, n. 5; Vol. 2. P. 288–316, 364; ‘Abd al-Salam A. Les historiens tunisiens des XVIIe, XVIIIe et XIXe siècles. Paris, 1973. P. 24–25; Azzouna J. Apport maghrébin à la musique andalouse: Le cas de la Tunisie // L’Echo de la prise de Grenade dans la culture europeenne aux XVIe et XVIIe siecles / Sous la dir. de F. Haddad-Chamakh, A. Baccar-Bournaz. Tunis, 1994. P. 383–390.

[91] Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib. P. 149.

[92] Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 1. P. 347, 350, 364, 369, 411, 423, 427; Ugr A. The Reign of Sultan Selim. P. 232; Petry C. F. Protectors or Praetorians. P. 24, 49–51.

[93] В битве при Мардж Дабике на сторону султана Селима перешли многие мамлюки, в числе которых были два влиятельных эмира: Джанберди ал-Газали и Хайр-бек. После захвата турками-османами территории Мамлюкского султаната они были назначены главами вассальных государств: Джанаберди ал-Газали в Сирии, Хайр-бек в Египте. В дальнейшем Джанаберди ал-Газали поднял мятеж и был убит при его подавлении, а Хайр-бек до своей смерти управлял Египтом. Кого из них имеет в виду автор книги, непонятно (Прим. науч. ред.).

[94] Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 2. P. 65–67, 139–143; Petry C. F. Protectors or Praetorians. P. 25–26; Jansky H. Die Eroberung Syriens durch Sultan Selim // Mitteilungen zur osmanischen Geschichte. 1923–1926. № 2. S. 173–241.

[95] Peirce L. The Imperial Harem: Women and Sovereignty in the Ottoman Empire. New York; Oxford, 1993. P. 65; Abun-Nasr J. M. A History of the Maghrib. P. 155–156: «Османы, кажется, видели в Ваттасидах Феса потенциальных союзников против испанцев с тех пор, как Арудж захватил Тилимсан [Тлемсен] в 1517 году».

[96] Османские янычары, находившиеся на действительной службе, рабами не являлись. Они относились к категории капы-кулу («государевы рабы»), что обозначало принадлежность к категории воинов и государственных служащих, состоявших на жалованье из государственной казны Османской империи (Прим. науч. ред.).

[97] CGA. F. 402v, 411v, 420r; Ramusio. P. 399, 409, 416; Épaulard. P. 499, 510, 520; Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 2. P. 139–198.

[98] Marino Sanuto. I Diarii di Marino Sanuto. Bologna, 1969. 58 vols. Vol. 26. P. 195 (репринт венецианского издания 1879–1892 годов).

[99] Наместником Египта был назначен один из мамлюкских военачальников, перешедших на сторону Селима. Хайр-бек возглавлял вассальное государство с 1517 по 1522 год и носил титул «эмир ал-умара», который был выше титула обычного наместника. После его смерти вассальное государство было упразднено, и Египтом стали управлять обычные османские наместники, носившие титулы «вали» и «паша» (Прим. науч. ред.).

[100] Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 2. P. 196–198; CGA. F. 431r–432v; Ramusio. P. 427–429; Épaulard. P. 535–537.

[101] Wiet G. Kuna // The Encyclopaedia of Islam. New ed. Leiden, 1954–2001. Vol. 5. P. 385–386; Ibn Battuta. Voyages. Vol. 1. P. 147; Vol. 2. P. 135.

[102] CGA. F. 432v («li barcharoli che menorono ipso compositore dal Chairo fine alla ciptade Asuan et con quelli essare tornato fine da Chana [Qina] et de indi andato per el deserto allo Mare roseio lo quale ha trapassato alla banda de la Arabia deserta al Porto del Iambuh [Yanbu] et de Gedda [Jeddah]»); Ramusio. P. 429; Épaulard. P. 537; Ibn Battuta. Voyages. Vol. 1. P. 259–350; Glassé C. The Concise Encyclopaedia of Islam. London, 1989. P. 214–216, 313–316; Jomier J. Le mahmal et la caravane égyptienne des pèlerins de La Mecque, XIIIe–XXe siècles. Cairo, 1953, гл. 1–2, 4, 6; Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 1. P. 85, 163, 321, 324; Vol. 2. P. 188, 208; Le Tourneau R. Fez in the Age. P. 137–138.

[103] Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 2. P. 217, 228.

[104] Ibn Khaldun. Le voyage; Björkman W. Diplomatic // The Encyclopaedia of Islam. New ed. Leiden, 1954–2001. Vol. 2. P. 303; CGA. F. 198r, 253r («lettere de Favore del Re»), 269r («salvo conducto»), 359v; Ramusio. P. 210, 261, 275, 357; Épaulard. P. 237, 302, 318, 431; Thenaud J. Le voyage d’outremer (Égypte, Mont Sinay, Palestine) de Jean Thenaud, suivi de la Relation de l’ambassade de Domenico Trevisan auprès du Soudan d’Égypte, 1512 / Sous la dir. de C. Schefer. Paris, 1884. P. 28.

[105] CGA. F. 93r, 94v, 97r, 285r; Ramusio. P. 117, 119, 121, 289–290 (в DAR. F. 60v опущено упоминание о слуге); Épaulard. P. 130–131, 134, 338; Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 1. P. 238, 252.

[106] CGA. F. 55v, 67r, 77r, 93r, 94r–v, 97r, 100r, 285r, 297r; Ramusio. P. 81, 92, 103, 117, 119, 121, 124, 289–290 (в DAR. F. 60v опущено упоминание о покупке веревок для шатра в дорогу в Тунис); Épaulard. P. 84, 99, 111, 130–131, 134, 137, 338–139, 349. О том, как размещали послов, прибывающих в Каир, см.: Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 1. P. 238, 248, 252; Thenaud J. Le voyage d’outremer. P. 22–23, 36.

[107] CGA. F. 199r, 281v, 325r, 327v, 422v; Ramusio. P. 211, 287, 325–326, 418; Épaulard. P. 238, 335, 386–387, 523–524; Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 1. P. 213 («l’introducteur des ambassadeurs»), 249, 251, 356; Hunwick J. O. Timbuktu. P. 145, 145, n. 2; Cissoko S. M. Tombouctou. P. 106.

[108] CGA. F. 99v, 381v; Ramusio. P. 123–24; Épaulard. P. 137, 468; Les sources inédites de l’histoire du Maroc. Archives et bibliothèques d’Espagne / Sous la dir. de H. de Castries (1ère série). 3 vols. Paris; Madrid, 1921–1961. Vol. 1. P. 652; Thenaud J. Le voyage d’outremer. P. 45; Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 1. P. 238.

[109] Ibid. Vol. 1. P. 238, 242; Vol. 2. P. 9–10.

[110] Ibn Battuta. Ibn Battuta in Black Africa. P. 45; Thenaud J. Le voyage d’outremer. P. 43.

[111] CGA. F. 100r; Ramusio. P. 123–124; Épaulard. P. 137. Ал-Ваззан озаглавил рукопись, подаренную вождю, «La Vita de li sancti Affricani» («Жизнь африканских святых»), но как мы увидим в главе 5, слово «африканский» в то время не употреблялось в Северной Африке, кроме варианта «Ифрикийа» для обозначения области вокруг Туниса и Карфагена. Непохоже, чтобы дядя ал-Ваззана вез с собой книгу о святых людях Туниса и его области, отправляясь к Аскиа Мухаммаду в Томбукту. Однако существовало несколько трудов об отшельниках и святых различных районов Марокко, в том числе биографии святых Южного Марокко ат-Тадили (начало XIII века); святых Феса и его округа ат-Тамими (начало XIII века); об отшельниках Рифских гор ал-Бадиси (начало XIV века); о сорока отшельниках Феса, Мекнеса и Сала ал-Хадрами (середина XIV века) (Cornell V. J. Realm of the Saint. P. 98–100, 143; Benchekroun M. B. A. La vie intellectuelle. P. 309–318, 440–442; Ferhat H., Triki H. Hagiographie et religion au Maroc médiéval // Hespéris Tamuda. 1986. Vol. 24. P. 17–51).

[112] CGA. F. 100v–101r; Ramusio. P. 124–125; Épaulard. P. 137–138. Ал-Ваззан описал обмен между одним купцом из египетского портового города Думйат (Дамиетта) и правителем «Гаога», который отвечал на каждый подарок минимум вдвое ценнейшим: купец подарил лошадь, турецкую саблю, кольчугу, ружье, несколько красивых зеркал, гребни, коралловые четки и ножи общей стоимостью около 50 египетских дукатов. Султан дал взамен 5 рабов, 5 верблюдов, 500 золотых монет и 150 слоновых бивней (CGA. F. 391v; Rauchenberger D. Johannes Leo der Afrikaner. S. 316; Ramusio. P. 388; Épaulard. P. 483).

[113] Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 1. P. 347, 356–357, 366–369.

[114] Colin G. S. Diplomatic: Maghrib // The Encyclopaedia of Islam. New ed. Leiden, 1954–2001. Vol. 2. P. 307–308; CGA. F. 198r; Ramusio. P. 210; Épaulard. P. 237; Les sources inédites de l’histoire du Maroc de 1530 à 1845. Archives et bibliothèques de France. Vol. 1. P. 170–177; Les sources inédites de l’histoire du Maroc. Archives et bibliothèques d’Espagne. Vol. 1. P. 92–94, 142–143; Khatibi A., Sijelmassi M. The Splendor of Islamic Calligraphy. London; New York, 2001. P. 152; Bloom J. Paper Before Print: The History and Impact of Paper in the Islamic World. New Haven; London, 2001. P. 85–89.

[115] CGA. F. 108r–110r («Alhora el compositore ymaginata la suo opinione disse signore capitano fingete domatina havere recepute lettere del re», «In quella matina scrivemo una lettera incontra mano de lo Re», 108r); Ramusio. P. 131–132 (DAR. F. 25v приписывает замысел подделать письмо «un suo consigliere» — одному его советнику, а не ал-Ваззану); Épaulard. P. 145–147.

[116] Ibn Khaldun. Le voyage. P. 104–108, 262, n. 89; Krenkow F. Sadj‘ // The Encyclopaedia of Islam. New ed. Leiden, 1954–2001. Vol. 8. P. 732–738; Benchekroun M. B. A. La vie intellectuelle. P. 472–475.

[117] CGA. F. 100r–101r; Ramusio. P. 124; Épaulard. P. 137–138. Колофоны, написанные саджем: Biblioteca Estense Universitaria (Modena). MS Orientale 16-alfa.J.6.3. The Epistles of Saint Paul in Arabic. (Transcribed by al-Hasan al-Wazzan). F. 68; Real Biblioteca del Escorial (Spain). Manuscritos árabes. MS 598. Al-Hasan al-Wazzan, Jacob Mantino et al. Arabic-Hebrew-Latin, Spanish dictionary. F. 117b–118a. Об арабском панегирике см.: Blachère R. Histoire de la littérature arabe des origines à la fin du XVe siècle. Paris, 1964–1966. 3 vols. Vol. 3. P. 580–589; Trabulsi A. La critique poétique des Arabes jusqu’au Ve siècle de l’Hégire (XIe siècle de J. C.). Damascus, 1955. P. 220–225.

[118] CGA. F. 6v–7r, 240r–v; Ramusio. P. 25, 251; Épaulard. P. 12–13, 287–288.

[119] CGA. F. 21r–22r, 100v–101r; Ramusio. P. 42–43, 124; Épaulard. P. 38–39, 137–138. О расхождениях между берберскими «диалектами» и между арабо-берберскими говорами только внутри региона Марокко см.: Montgomery Hart D. Tribal Place Names among the Arabo-Berbers of Northwestern Morocco // Hespéris Tamuda. 1960. Vol. 1. P. 457–511.

[120] CGA. F. 101v-103r; Ramusio. P. 125–126; Épaulard. P. 138–140.

[121] Ibn Khaldun. Le voyage. P. 75, 82–84, 91–93, 150; Muhammad ibn Ahmad ibn Iyas. Journal. Vol. 1. P. 431–432, 435; Vol. 2. P. 60, 64.