— Бога ради, пойдем. Может, кто-нибудь уже вызвал полицию, как в прошлый раз. Я тогда выложил двести зеленых.
— Я не люблю, когда за мной следят.
Она соскочила с кушетки и ринулась в сторону спальни, на ходу сорвав со стены огромных размеров распятие.
— Что вы там делаете? — Она с размаху ударила по двери распятием. — Открывайте, слышите меня? Открывайте!
Неожиданно наступила тишина. Кто-то из детей начал скулить, другой закричал перепуганным голосом:
— Бабуля нам не разрешает.
Наконец заговорила сама миссис Розарио:
— Дверь будет открыта после того, как джентльмен удалится.
— Нет, она будет открыта прямо сейчас!
— После того как джентльмен удалится, не раньше. Я не позволю, чтобы дети видели свою мать в компании незнакомца, когда ее муж находится в отсутствии.
— Слушай, старая дура, — завизжала Хуанита. — Знаешь, что у меня в руке? Твой Иисус Христос собственной персоной. И знаешь, как я собираюсь его употребить? Я собираюсь расколотить с его помощью эту дверь…
— Не смей богохульствовать в моем доме! — закричала миссис Розарио.
— И колотить по ней, — продолжала Хуанита, — до тех пор, пока что-нибудь не поддастся, не развалится — дверь или твой Христос. Ты слышишь, старая ведьма? Хоть раз Иисус поможет мне, он сам расколотит эту дверь.
— Если насилие будет иметь место, я приму меры.
— На этот раз он на моей стороне. Понятно? С ним я, а не ты. — Хуанита засмеялась нервным хохотком. — Вперед, Иисусик! Ты ведь на моей стороне.
Она начала ритмично молотить распятием по двери, словно опытный плотник, вгоняющий гвозди. Филдинг так и не поднялся с места, на лице его застыла гримаса боли, все усиливающейся по мере того, как нарастал треск дерева и плач детей. Вдруг распятие треснуло, и металлическая голова ударилась об стол и упала на пол.
От этого же удара отлетела одна из досок двери, и миссис Розарио могла увидеть, что произошло. Дверь затем отворилась, и дети гурьбой выбежали из комнаты, как телята из загона, смущенные и напуганные.
Яростно вскрикнув, миссис Розарио пронеслась по комнате и подхватила голову Христа.
— Будешь знать, как за мной шпионить, — торжествуя, воскликнула Хуанита. — В следующий раз одним Иисусом не отделаешься. Весь дом разнесу по кусочкам!
— Грешница! Богохульница!
— Я не люблю, когда за мной шпионят. Я не люблю, когда от меня запирают двери.
Трое детей сразу же умчались на улицу. Трем оставшимся (один спрятался за кушеткой, двое уцепились за юбку Хуаниты) миссис Розарио сказала дрожащим голосом:
— Подойдите, мы все должны преклонить колени и умолять о прощении за грех вашей матери.
— Замаливай свои грехи, старая дура. Тебе это нужно не меньше, чем кому другому.
— Подойдите, дети. Чтобы сберечь душу вашей матери от мук вечного ада…
— Оставь моих детей в покое. Если они не хотят молиться, то и не надо.
— Мэрибет, Поль, Рита…
Никто из детей не шевельнулся, не издал ни звука. Казалось, они застыли, как застывают в воздухе летчики, осознающие неминуемость падения и пытающиеся решить, на какую сторону падать безопаснее, — вот дети и решали, чью же сторону им принять: Бога и бабушки или матери. Первым принял решение самый младший, Поль. Он уткнул залитое слезами смуглое личико в юбку Хуаниты и снова заревел.
— Прекрати хныкать, — приказала мать и небрежно подтолкнула его в сторону Филдинга.
Филдинг почувствовал себя в роли зрителя на игре в бейсбол, который вдруг видит, что мяч вылетел за пределы поля и летит в его направлении, и ему уже ничего не остается, кроме как ловить его. Он подхватил ребенка на руки и унес в спальню, подальше от кричащих женщин.