— Ладно. Она страшна как смертный грех. Толстая, вся в пятнах, косая, кривоногая, косолапая…
— Ты все врешь, Стэн!
— И совру еще, сказав, что мне она казалась очень красивой, — угрюмо заметил он.
— Она и должна была быть такой, или ты на ней никогда бы не женился.
— Мне было семнадцать лет, а в этом возрасте все девушки кажутся красивыми.
Он, конечно же, лгал. Он не смог бы вспомнить ни одну из тех, кто окружал его, кроме Ады — нежной, розовой, мягкой, как облачко на фоне вечерней зари. Тогда, в расцвете своей юности и силы, он полагал, что посвятит всю оставшуюся жизнь тому, чтобы оберегать и защищать ее; увы, все это выпало на ее долю. Даже теперь он не знал, когда и по какой причине они поменялись ролями.
— Они и теперь не все кажутся тебе уродинами, — сказала Мюриэл, откладывая ножницы в сторону. — Знаешь, что я думаю? Готова поспорить, эта твоя официантка — обычная дешевая шлюха.
— Она замужняя женщина, мать шестерых детей.
— Муж и шестеро детей никого еще не сделали ангелом.
— Мюриэл, перестань, пожалуйста, нервничать. Я еду в Сан-Феличе вовсе не для того, чтобы встречаться с этой официанткой или моей бывшей женой. Я собираюсь исключительно повидаться с Дэйзи.
— У тебя была возможность сделать это, — нервно заметила она. — Почему бы тебе не позвонить ей по междугородной или не написать письмо? А как-нибудь в другой раз, когда ты будешь уверен, что она дома, ты мог бы поехать.
— Я хочу увидеть ее сейчас, сегодня.
— Но к чему такая спешка?
— Есть причины.
— Это как-то связано со старыми ее письмами, которые ты перечитывал?
— Нисколько.
Про новое письмо, отправленное специальной почтой на адрес склада, где он работал, Филдинг говорить не стал. Оно лежало в его бумажнике, сложенное до размера почтовой марки. Это письмо совсем не походило на те, что лежали в чемодане. В нем не было ни денег, ни новостей, ни вежливых вопросов о его здоровье, ни рассказов о ее собственном состоянии. «Дорогой папа. Я буду очень признательна, если ты немедленно, сообщишь мне, известно ли тебе имя Карлоса Камиллы. Позвони, пожалуйста, по телефону Роблес, 24663. С любовью. Твоя Дэйзи». Филдингу так хотелось, чтобы эта короткая, резкая, почти недружественная записка никогда не дошла до него. Но он прекрасно понимал, что не может сделать вид, будто не получал ее. Он расписался в ее получении на складе, и запись о наличии росписи есть теперь на почте. Как ей удалось заполучить имя и название склада? Очевидно, ей сказал Пината, хотя Филдинг не помнил, что говорил Пинате о своей работе, — он очень плохо себя чувствовал весь день, довольно смутно помнил подробности, где заканчивался один эпизод и начинался другой. А может, Пината выяснил все другими способами; ведь он не только занимается освобождением под залог, он еще и детектив. Детектив…
«Боже всемогущий, — подумал он неожиданно. — Вдруг она его наняла. Но зачем? И какое отношение это может иметь к Камилле?»
— Стэн, ты весь покраснел. Похоже, у тебя приступ лихорадки.
— Хватит надоедать, Мюриэл! Прошу тебя. Мне пора собираться.
Пока он умывался и брился в ванной на две квартиры — они делили ее со старушкой напротив, Мюриэл приготовила ему свежее белье, чистую рубашку и новый голубой галстук в полоску, который в начале недели ему одолжил Пината. Филдинг сказал Мюриэл, что купил его в магазине, как только увидел в витрине, и она поверила, поскольку предмет разговора был настолько незначителен, что врать не стоило. Она знала его слишком мало и еще не поняла, что таинственность по поводу пустяков столь же соответствовала его натуре, сколь и безудержная откровенность в отношении некоторых весьма важных и серьезных вещей. Так, не было никакой необходимости подробно излагать все обстоятельства эпизода, касавшегося Ниты и ее мужа, а также пребывания Филдинга в тюрьме и появления Пинаты. Однако он рассказал ей все в малейших подробностях, за исключением одной: Филдинг скрыл, что позаимствовал галстук у Пинаты.
Возвратившись из ванной и увидев, что Мюриэл выбрала именно этот галстук, он немедленно положил его обратно в ящик шифоньера.
— Но он мне так нравится, — запротестовала она. — У него цвет твоих глаз.
— Он несколько ярковат. Когда добираешься автостопом, лучше выглядеть как можно консервативнее, вроде ты джентльмен и у твоего «кадиллака» только что спустило колесо, а позвонить тебе неоткуда.
— Вот как?
— Конечно.
— А что ты собираешься использовать в качестве «кадиллака»?
— Воображение, любовь моя. Когда я окажусь на обочине шоссе, я начну представлять свой «кадиллак» так усердно, что другие его просто увидят.
— Почему бы тебе не начать прямо сейчас, чтобы я тоже смогла на него посмотреть.
— Я уже начал. — Он подошел к окну и оттянул блекло-розовую тюлевую занавеску. — Пожалуйста, что видишь?