В пучине гражданской войны. Карелы в поисках стратегий выживания. 1917–1922: читать начало книги онлайн

Серьёзным прорывом в финской историографии «племенных войн» стали работы Йоуко Вахтолы, посвящённые финским добровольческим походам в Российскую Карелию. Вахтола впервые рассматривает оба похода (в Беломорскую Карелию в марте-октябре 1918 года и в Олонецкую Карелию в апреле-сентябре 1919 года) и попытки решения «карельского вопроса» в широком геополитическом контексте, включающем в себя политические и идейные основания принимавшихся в Финляндии решений, стратегии заинтересованных стран (прежде всего Германии и Великобритании), внутрироссийское политическое и военное противостояние и, что особенно важно, ситуацию внутри карельских регионов[39]. Используя сведения финского генерального штаба и протоколы крестьянских сходов, Вахтола показывает всю сложность и неоднозначность отношения карельского крестьянства к финским «старшим братьям» и их стремлению присоединить Карелию к Финляндии. Последующие работы финских историков о «племенных войнах» носят обобщающий характер и уступают в скрупулёзности исследованиям Вахтолы, что признает, например, Юсси Ниинистё. В то же время Ниинистё справедливо отмечает, что Вахтола не использовал данные российских архивов[40].

Глобальный пересмотр старых историографических схем в отечественной науке стал возможен только в постперестроечный период. Историография гражданской войны претерпела значительные изменения: начали проясняться значение, роль и мотивации каждой из множества противоборствовавших сил, была выработана концепция крестьянской революции, которая, в частности, показала, сколь сложным и разнонаправленным было крестьянское движение. Новые веяния коснулись и изучения гражданской войны в Карелии, а «первой ласточкой» можно считать публикацию С. Безбережьевым подробного рапорта, составленного в июне 1920 года генералом И. А. Клюевым и содержащего отчёт о его переговорах с Временным комитетом Беломорской Карелии (обычно называемым в документах Тоймикунта – Комитет). Клюев подробно описывает обстановку в «столице» региона Ухте, настроения членов Тоймикунты и жителей девяти отделившихся волостей. Впервые в российской историографии появляется материал, содержащий неприязненное, но точное описание первого карельского квазигосударства[41].

Опубликованная три года спустя статья К. В. Гусева стала первым исследованием, в котором автор прямо заявил о необходимости пересмотра исторической концепции гражданской войны в Карелии. Гусев предложил отказаться от представления о крестьянских протестах как о «кулацких мятежах», а о Карельском временном правительстве – как об избранном «кулацким съездом». Автор показывает, что причиной крестьянского восстания 1921–1922 годов и более ранних антисоветских выступлений была прежде всего непродуманная политика местных властей. События 1921–1922 годов Гусев предлагает характеризовать не как «белофинскую авантюру», а как крестьянское восстание, поддержанное большой частью местного населения и схожее с кронштадтским мятежом и антоновщиной[42].

Монография Ю. М. Килина о карельской политике Советского государства в 1920–1941 годах внесла много нового в понимание финальных событий гражданской войны в Карелии. Автор решительно порывает с «большевистскоцентричной» картиной противостояния, предлагая разобраться в сложной системе взаимоотношения этих сил, выделяя при этом в качестве важной составляющей карельское националистическое движение. Вслед за Гусевым Килин предлагает применительно к событиям в Карелии 1921–1922 годов пользоваться термином «восстание». Цитируя справку Карельского областного отдела ГПУ, автор показывает, что «финские офицеры и вообще финны не играли большой роли как главари движения, за исключением Таккинена», а «самыми видными руководителями бандитизма были местные карелы»[43].

Впрочем, карельские события зимы 1921–1922 годов до сих пор по-разному интерпретируются в исторических сочинениях. По мнению Н. В. Фатуевой, Карельское восстание является одним из центральных событий так называемой «малой гражданской», или «крестьянской», войны[44]. В то же время И. В. Яблочкина считает, что события в Карелии не могут быть однозначно охарактеризованы как белофинская авантюра или как крестьянское восстание[45]. Н. И. Уткин и вовсе рассматривает события в Карелии в русле традиционной советской историографии как поход финских добровольцев в отрыве от внутренних причин восстания[46]. Апофеозом дискуссии является статья Л. А. Кутиловой, в которой автор именует события 1918–1922 годов советско-финской войной, очевидно, следуя за А. Б. Широкорадом, которого, впрочем, критикует за ошибки и поверхностные суждения[47]. Полагая важнейшим источником по истории концепции «Великой Финляндии» советский сборник документов от 1928 года и датируя создание КТК 1919 годом, Кутилова резюмирует: «все эти обстоятельства… придают войне впечатление неясности»[48]. На наш взгляд, связь событий зимы 1921–1922 годов с предыдущими явлениями гражданской войны является не только очевидной, более того – Карельское восстание стало прямым продолжением гражданской войны, что мы и продемонстрируем в главе 9.

О роли крестьянства в гражданской войне на Северо-Западе России писали С. В. Яров, Т. В. Осипова и Л. Г. Новикова[49], однако карельские сюжеты не получили в их работах должного освещения. М. И. Шумилов, один из авторов «Истории Карелии с древнейших времён до наших дней» и вовсе следует в русле традиционной историографии и избегает вывода о том, что именно непопулярная политика большевиков привела к многочисленным крестьянским восстаниям и сделала крестьян основными участниками антибольшевистского движения[50]. В то же время, как показывает Лаура Энгельштейн, именно война против крестьянства, которая порождала свои институты власти, стала самой сутью гражданской войны[51]. Более того, недавние исследования авторов этих строк демонстрируют, что именно крестьянство выступало в качестве основного противника советской власти в Карелии, поскольку «классическое» белое движение в этом регионе не сложилось[52].

В последние десятилетия историческая наука обогатилась несколькими пионерскими работами, посвящёнными карельским событиям периода гражданской войны. Одними из наиболее ярких следует считать исследования Е. Ю. Дубровской, которая использовала ранее неизвестные архивные материалы, в том числе собрание карельского Истпарта, представляющее собой главным образом коллекцию воспоминаний участников карельских национальных формирований[53]. Именно в её работах впервые была описана история Карельского отряда, а также даны мини-портреты главных участников событий, таких как один из организаторов Карельского отряда, рано погибший Ииво Ахава. Исследованиям Дубровской свойственны новые подходы – обращение к проблематике исторической памяти, гендерным проблемам и истории повседневности[54].

Тенденция последних лет, которой придерживаются и авторы этих строк – это погружение в историю национального движения на уровне отдельных волостей и деревень; введение в научный оборот, помимо общегубернских, материалов волостных и уездных исполкомов, военревкомов и парткомов, позволяющих понять, какие процессы шли в каждой деревне или волости. Подобный подход очень полезен именно для исследования такого феномена, как гражданская война, которая представляла собой противоборство не только политически детерминированных «сверху», но и стихийно возникающих «снизу», в народной гуще, сил. В этой работе мы покажем, как развивались сепаратистские настроения в Карелии, а местное население вынуждено было лавировать между противоборствующими силами.

Переход на микроуровень – это характерная черта современной историографии. Этот подход может, однако, рассматриваться не только в географическом ключе: он предполагает и обращение к персоналиям. Одной из первых таких работ стала совместная публикация российских и финляндских ученых по истории Ребольской волости, оказавшейся в эпицентре противоборствующих сил[55]. Исследования Пекки Ваары посвящены истории ухтинского рода Андроновых и судьбе Беломорской Карелии[56], а статьи Вахтолы и Кангаспуро раскрывают роль беломорской деревни Вокнаволок в годы гражданской войны[57]. Пробелы в изучении деятельности финнов – участников гражданской войны в Карелии были частично восполнены в работах Юсси Ниинистё и Мирко Харьюлы. Предметом исследования первого автора стали активисты, егеря и представители «белой Финляндии», такие как Боби Сивен и Курт Мартти Валлениус[58]. В то же время Харьюла в своей монографии осветил деятельность отрядов красных финнов, воевавших не только в Карелии, но и на других фронтах гражданской войны в России[59]. В заслугу автору стоит поставить публикацию 450-страничного приложения, в которое вошли краткие биографии красных финнов, списки различных воинских соединений и данные о потерях среди них. Одной из интереснейших последних работ финских историков стала монография Аапо Розелиуса и Оулы Силвеннойнена, посвящённая истории финских «племенных походов» в контексте общеевропейской политики. Среди наиболее привлекательных черт монографии Розелиуса и Силвеннойнена – соединение жанра микроистории с характерным для него интересом к судьбам отдельных исторических акторов, и широкого исторического полотна как фона для описываемых событий[60].

Уже упоминавшееся создание КТК является еще одним дискуссионным сюжетом в карельской истории, и здесь самые большие разночтения вызывает вопрос о причинах создания коммуны. Часть современных исследователей полагает, что главной причиной создания национальной карельской автономии была внешнеполитическая стратегия Советской России, а именно – необходимость иметь аргументы в споре с Финляндией на предстоящих мирных переговорах[61]. По другой версии, ключевым фактором было стремление руководителя КТК Эдварда Гюллинга к созданию образцового государства на границе с Финляндией как плацдарма для распространения идей коммунизма в Скандинавии[62]. А. А. Левкоев в своей диссертации впервые показал эти цели «красных финнов» и их противостояние «русско-карельской оппозиции» на раннем этапе существования КТК, а также тесную связь этого противостояния с настроениями и стратегиями карельского населения[63]. Ник Барон утверждает, что целью Гюллинга являлось прежде всего создание «великой Красной Финляндии», которая помогла бы уничтожить «неестественную» границу между родственными народами[64].

В рамках истории КТК стоит упомянуть диссертационные исследования Пекки Кауппалы и Маркку Кангаспуро о стратегиях и практиках большевистской власти в отношении карельского населения и карельской государственности. В отличие от большинства упомянутых нами финских историков, не работавших с советскими архивными коллекциями, Кауппала и Кангаспуро ввели в оборот широкий спектр материалов из советских/российских архивов[65]. Из современных исследований стоит также отметить монографию А. И. Бутвило[66], который «первым из исследователей обстоятельно анализирует государственно-правовой статус КТК»[67].

Завершая историографический обзор, нельзя не упомянуть труды британского историка Ника Барона, сыгравшие важную роль в изучении гражданской войны в Карелии[68], а также недавно защищенную диссертацию Алистера Райта об установлении советской власти в крае[69]. В целом, как нам кажется, происходит отрадное сближение финского, российского и других национальных историографических полей, нащупываются попытки выработать единые подходы к одной из наиболее трагических страниц в истории Карелии.

Глава 2

Карелы в предреволюционный период: между финской и российской зонами влияния

2.1. История карельского этноса

В начале XX века в России существовало пять компактных групп карел, проживавших в различных губерниях севера Европейской России: Новгородской, Тверской, Ярославской, Архангельской и Олонецкой. Помимо этого, значительные карельские регионы существовали в приграничных зонах Финляндии. В нашей работе пойдёт речь о двух группах карел, располагавшихся в смежном с Финляндией северо-западном регионе России и позже давших название существующей здесь Республике Карелия. Покажем основные вехи истории этой части карельского народа.

Этническая и политическая история карел, как и большинства приграничных народов, не отличалась стабильностью. Единый карельский этнос, регионом обитания которого к началу второго тысячелетия было северо-западное Приладожье, оказался впервые разделён на две части границей между Новгородом и Швецией, обозначенной в 1323 году по Ореховецкому мирному договору[70]. На протяжении всего средневековья карельские земли были ареной постоянных конфликтов между Востоком и Западом в лице сначала Швеции и Новгорода[71], а позже – Швеции и Московского царства. По подсчёту исследователей, с середины XII по конец XIV века между враждующими сторонами прошло не менее 30 баталий[72].

По Столбовскому мирному договору, заключённому после русско-шведской войны 1610–1617 годов, Россия потеряла, а Швеция получила Карельский уезд (переименованный под властью Швеции в «Кексгольмский лен») и район, населённый ижорой, получивший под шведским владычеством название Ингерманландия. Жёсткая политика шведских властей по отношению к обитателям завоёванных земель и их активная, зачастую насильственная лютеранизация привели к резко протестным настроениям карел. Когда в 1656 году вновь началась война Швеции с Россией, православное население с ликованием встречало русские войска, однако Россия проиграла войну, и землями опять завладели шведы. Опасаясь их мести, многие православные как из Ингерманландии, так и из Кексгольмского лена бежали под защиту России. Они осели в опустошённом поляками районе Твери, образовав тем самым ещё одну локальную группу карел в России, получившую название «тверские карелы».

Однако правлению шведов в завоёванных ими районах не суждено было оставаться долгим. Северная война (1700–1721) закончилась сокрушительным поражением Швеции, в результате которого она потеряла значительные территории, в том числе и часть Карелии с Кексгольмом[73]. С этого времени населённые карелами район Карельского перешейка с Выборгом и северо-западное Приладожье оставались частью Российской империи. После новой русско-шведской войны (1741–1743) Швеция лишилась ещё части территорий, и к уже принадлежавшим России землям, носившим название Старая Финляндия, присоединились территории до реки Кюми, и в состав России вошли города Хамина (Fredrikshamn), Лаппеенранта (Villmanstrand) и Савонлинна (Nyslott). Эта территория, заселённая карелами-лютеранами и частично этническими группами саво, получила название Выборгской губернии, а позже – Финляндской губернии. В 1809 году по результатам последней русско-шведской войны и по условиям Фридрихсгамского мира Финляндия была присоединена к России и получила автономию. Вскоре после этого, в 1812 году, Старая Финляндия была присоединена к остальной Финляндии и стала Выборгской губернией Великого княжества. Так получили административное оформление карельские районы Великого княжества Финляндского.

К этому времени Российская Карелия в административном отношении вошла в созданный в середине XVII века Олонецкий уезд, центром которого был город Олонец. Примерно к этому же времени в Российской Карелии сформировались основные этно-территориальные группы карел. Продвинувшиеся на север вдоль границы со Швецией части карельского этноса, смешавшись с саамами, стали основой для формирования группы северных, или беломорских, карел[74]. Карелы из Корельского уезда мигрировали на восток, на территорию, расположенную между Онежским и Ладожским озёрами, смешиваясь с издавна проживавшими там вепсами (весью). В восточном Приладожье, на Олонецкой равнине, где потомки карел имели численное преимущество, образовалась этническая группа карел-ливвиков. В западном Прионежье доминировали вепсы, и здесь сложилась другая карельская этническая группа – людики, язык которых ближе к вепсскому. Эта этническая картина, – конечно, очерченная нами весьма схематично, – сохранилась в основном в Российской Карелии и до наших дней.

В административном отношении территории расселения российских карел уже в XVIII веке относились к двум губерниям – Олонецкой и Архангельской[75]. Это деление сохранилось вплоть до 1920 года. В современной историографии вся заселённая карелами территория Олонецкой губернии носит название Олонецкая Карелия (по-фински – Aunuksen Karjala). Группа северных карел, заселявшая запад Архангельской губернии, традиционно носит название кемские, или беломорские, карелы (vienankarjalaiset), а заселённый ими регион в XIX – начале XX века назывался либо Карельским Поморьем, либо Кемской, или Архангельской, Карелией. В современной российской историографии этот район принято называть Беломорской Карелией (по-фински – Vienan Karjala). К началу XX века карелы более или менее компактно населяли четыре уезда: Повенецкий, Петрозаводский и Олонецкий уезды Олонецкой губернии и Кемский уезд Архангельской губернии.

По Всероссийской переписи населения 1897 года, общая численность карел, проживавших в России, составляла 208 100 человек, из них карельское население Олонецкой и Архангельской губерний (на территории со временной республики Карелия) составляло 78 936 человек (59 414 в Олонецкой и 19 522 в Архангельской губерниях)[76]. Большие группы карел проживали в Тверской (117 680) и Новгородской (9800) губерниях[77].

Приведём более конкретные данные о карелах Олонецкой и Архангельской губерний, которым посвящена наша работа.

В каждом из упомянутых нами четырёх уездов они составляли значительную часть населения, соседствуя главным образом с русскими (в переписи фигурирует название «великороссы»). Так, в Повенецком уезде, располагавшемся на севере Олонецкой губернии, всё население составляло 26 381 человек, из них карел было 13 106 (49,7 %), и почти столько же русских (13 036, или 49,4 %). В более южном и индустриальном Петрозаводском уезде с населением в 79 712 человек карелы составляли меньшинство (17 643 человек, или 22 %), наряду с вепсами (7257, или 9 %), а русские – подавляющее большинство (53 516, или 67 %). Наконец, в располагавшемся на юге губернии обширном Олонецком уезде карелы составляли большинство населения – из 39 990 человек, проживавших в уезде, карел было 28 532, или 71 % (ср. – русских 10 794, или чуть менее 30 %)[78].

Архангельская губерния была самой обширной из губерний европейской России, и карельское население составляло в ней мизерное меньшинство (в губернии в целом проживало 346 536 человек, а карельское население насчитывало 19 522 человека, или 5,6 %. Однако в Кемском уезде, располагавшемся на границе с Великим княжеством Финляндским, карелы составляли более половины его населения (19 236 человек из 35 392, или 54 %). Русское население Кемского уезда (45 % всех жителей уезда) располагалось в его восточной части, главным образом на побережье Белого моря[79].

Карелы почти поголовно были крестьянами. В Кемском уезде к крестьянскому сословию относились 99,6 % карел, в Повенецком уезде – 97,3 %, в Олонецком – 95 %, а в Петрозаводском – 91,7 %[80]. Однако большая часть карел, особенно в северных волостях, несмотря на принадлежность к крестьянскому сословию, не могла прокормиться только крестьянским трудом, и активно занималась побочными промыслами. По статистике 1910 года, в структуре всех прибылей крестьянина Олонецкой губернии доходы от земледелия составляли всего 40,7 %, от скотоводства – 10,7 %, а от промыслов – 31,7 %[81]. К числу развитых в карельских волостях промыслов следует отнести рыболовство и охоту, кустарные промыслы и лесное дело. Очень развиты были отхожие промыслы – в 1900 году в населённых карелами уездах Олонецкой губернии крестьянам было выдано 20 600 паспортов, а в Кемском уезде 4 700 паспортов. В 1899 году доход карельских уездов Олонецкой губернии от отхожих промыслов составлял 71 % от всех побочных заработков крестьян[82].

Заканчивая социальный портрет карельских крестьян, нельзя обойти тему особого типа отхожего промысла, очень развитого в Кемском уезде и северо-западных приграничных волостях Олонецкой губернии: коробейничества. Карелы традиционно вели разносную торговлю на территории Финляндии, торгуя тканями и галантереей. Широко развитое коробейничество стало одним из каналов финского влияния на жизнь российских карел[83].

2.2. Проект «Великой Финляндии» и карелы

Приграничный статус карельских регионов Северо-Запада России во многом предопределил их специфику развития и в начале XX века. Близость Финляндии, а также этническое родство карел и финнов стало одним из важнейших обстоятельств, отразившихся на происходивших в крае процессах. Особенно весомым фактором следует считать сформировавшееся к началу XX века в Финляндии националистическое движение с его специфической идеологией. В центре этой идеологии находилась идея «Великой Финляндии», роль которой как двигательной силы многих описываемых в этой книге событий нельзя переоценить. Предлагаем читателю небольшой экскурс в историю вопроса.

С первой четверти XIX века Финляндия переживала период национального становления, который был неизбежно связан с поисками корней и построением национального мифа. Это и привело финских национальных активистов к «открытию» древней Карелии и её идеологической маркировке как «Золотого века» финской истории[84]. Основная часть рун Калевалы была собрана на территории Российской Карелии, и их напели известному собирателю рун Калевалы Элиасу Лённроту карельские сказители. Карельский по происхождению эпос дал основу для создания мифической истории финнов и карел, и именно мифическая страна обитания героев эпоса – Калевала – была трактована как общая прародина обоих народов.

Идея, что «воображаемое Отечество» у карел и финнов общее, овладела умами финских интеллектуалов и обусловила их пристальный интерес к карелам. Один из выдающихся национальных деятелей Финляндии, писатель, журналист и историк Закариас Топелиус (Zachris Topelius), читая в 1843 году лекцию по истории Финляндии, выразил мысль о том, что Финляндия и Карелия в совокупности представляют собой «Великую Финляндию», или Восточную Фенноскандию[85]. Позже идея «Великой Финляндии» предопределила представление о Карелии (как финской, так и российской) как ирреденте – части так называемого «разделённого народа», финнов.

[39] Vahtola J. Valkoisten toiminta koillisella rintamalla keväällä 1918 // Faravid. 1984. № 8. S. 309–327; Ibid. «Suomi suureksi – Viena vapaaksi». Valkoisen Suomen pyrkimykset Itä-Karjalan valtaamiseksi vuonna 1918. Rovaniemi, 1988; Ibid. Nuorukaisten sota. Suomen sotaretki Aunukseen 1919. Helsinki, 1997.

[40] Niinistö J. Heimosotien historia. 1918–1922. Helsinki, 2005. S. 13–15.

[41] Безбережьев С. Миссия генерала Клюева // Север. 1993. № 7. С. 119–131.

[42] Гусев К. В. К истории Карельского мятежа. По материалам Комиссии по реабилитации при президенте РФ // Отечественная история. 1996. № 6. С. 71–83.

[43] Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. 1920–1941. Петрозаводск, 1999. С. 56. Стоит сказать, что монография Килина получила противоречивые оценки историков. См., например: Барышников В. Н. В кривом зеркале историка // Север. 2000. № 12. С. 152–154; Морозов К. А. В обозе «классических» финляндских историков: рецензия на книгу Ю. М. Килина «Карелия в политике Советского государства. 1920–1941» // Клио: журнал для учёных. 2003. № 4(23). С. 244–249.

[44] Фатуева Н. В. Противостояние: кризис власти – трагедия народа. Из истории крестьянских волнений и восстаний в Тамбовской губернии в 1918–1922 гг. Рязань, 1996. С. 94, 102.

[45] Яблочкина И. В. Рецидивы гражданской войны. Антигосударственные вооружённые выступления и повстанческие движения в Советской России. 1921–1925 гг. М., 2000. С. 349.

[46] Уткин Н. И. Россия – Финляндия: «карельский вопрос». М., 2003. Мнение Уткина по многим вопросам представляется спорным, об этом см. подробнее: Osipov A. Vielä kerran Karjalan kysymyksestä // Carelia. 2003. № 5. S. 78–81.

[47] Кутилова Л. А. Советско-финская война и проблема Восточной Карелии во взаимоотношениях Советской России и Финляндии в 1918–1923 гг. // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2013. № 7. С. 25–33. См. также: Смолин А. В. Первая советско-финская война 1918–1920 гг.: историографический миф или реальность? // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: мат. Х ежегод. междунар. науч. конф. (16–17 апреля 2008 г.) / под ред. В. Н. Барышникова. П. А. Кротова. СПб., 2009. С. 271–279.

[48] Кутилова Л. А. Указ. соч. С. 25, 30, 31.

[49] Яров С. В. Крестьянин как политик; Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. М., 2001; Новикова Л. Г. Провинциальная «контрреволюция»: Белое движение и Гражданская война на русском Севере, 1917–1920. М., 2011.

[50] История Карелии с древнейших времён до наших дней / ред. Н. А. Кораблёв [и др.]. Петрозаводск, 2001.

[51] Engelstein L. Russia in Flames: War, Revolution, Civil War, 1914–1921. N. Y., 2018. P. 568.

[52] Витухновская-Кауппала М. А. «Карелия для карел!»: гражданская война как катализатор национального самосознания // Ab Imperio. 2010. № 4. С. 245–282; Она же. Карельский крестьянин в горниле гражданской войны, 1917–1922 // Карелы российско-финского пограничья / ред. А. Пашков. Петрозаводск, 2013. С. 170–207; Осипов А. Ю. Финляндия и гражданская война в Карелии: дис. … канд. ист. наук. Петрозаводск, 2006.

[53] Воспоминания и интервью карел – участников «Карельского полка» хранятся в Научном архиве Карельского научного центра РАН (НА КарНЦ РАН), ф. 1, а также в Национальном архиве Республики Карелия (НА РК), в фонде писателя Яакко Ругоева, собиравшего материалы по гражданской войне в крае (Ф.Р-3716).

[54] Дубровская Е. Ю. Из истории подготовки Ухтинского съезда представителей карельских волостей // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск, 1995. С. 63–72; Она же. Национальное движение в Беломорской Карелии в 1917–1918 гг. и вопросы национально-государственного самоопределения карелов // Исторические судьбы Беломорской Карелии / отв. ред. Ю. А. Савватеев; науч. ред. Л. И. Вавулинская. Петрозаводск, 2000. С. 88–97; Она же. Карелия и Финляндия: гражданская война, интервенция и военная повседневность в исторической памяти населения приграничья // Финский фактор в истории и культуре Карелии XX века. Гуманитарные исследования. Вып. 3 / ред. О. П. Илюха. Петрозаводск, 2009. С. 253–283; Она же. Национальные вооружённые формирования в Карелии в годы Гражданской войны: опыт 1918 года // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: мат. XI ежегод. межд. науч. конф. / под ред. В. Н. Барышникова, П. А. Кротова. СПб., 2010. С. 81–91.

[55] Aunuksen Repola / toim. H. Tarma. Jyväskylä, 2001.

[56] Vaara P. Uhtuan Andronoft. Oulu, 2010; Ibid. Viena 1918: kun maailmansota tuli Karjalaan. Jyväskylä, 2018.

[57] Vahtola J. Viena vapaaksi! Vuokkiniemi heimosodissa 1918–1922 // Tupenkolahuttajien mailla: Vuokkiniemi esihistoriasta toiseen maailmansotaan / toim. K. Paajaste. Jyväskylä, 2011. S. 321–368; Kangaspuro M. Sorrosta vapaaksi: neuvostovallan alkuvuosikymmenet ja Vuokkiniemi // Ibid. S. 369–403.

[58] Niinistö J. Bobi Sivén: Karjalan puolesta. Helsinki, 2001; Ibid. Suomalaisia vapaustaistelioita. Helsinki, 2003.

[59] Harjula M. Suomalaiset Venäjän sisällissodassa 1917–1922. Helsinki, 2006.

[60] Roselius A., Silvennoinen O. Villi itä: Suomen heimosodat ja Itä-Euroopan murros 1918–1921. Helsinki, 2019.

[61] Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. С. 45–47.

[62] Такала И. Р. Национальное строительство или политический проект? Финский фактор в становлении карельской автономии // Проникновение и применение дискурса национальности в России и СССР в конце XVIII – первой половине XX в. / ред. И. Яатс, Э. Таммиксаар. Тарту, 2011. С. 125–148.

[63] Левкоев А. А. Национальная политика в Советской Карелии (1920–1928 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 1995.

[64] Baron N. Soviet Karelia: Politics, Planning and Terror in Stalin's Russia, 1920–1939. N. Y., 2007. P. 36.

[65] Kauppala P. Sowjet-Karelien 1917–1941: Leistung ja Schicksal eines sozialistischen Regionalexperiments (Diss.). Freiburg 1992. Freiburger Dokumentenserver. P. 3–77. URL: http://www.freidok.unifreiburg.de/volltexte/6678/; Kangaspuro M. Suomalainen vai venäläinen Karjala: Neuvosto-Karjala kansallisten aatteiden taistelukenttänä vuosina 1920–1940. Joensuu, 1996.

[66] Бутвило А. И. Карельская трудовая коммуна. Петрозаводск, 2011.

[67] Килин Ю. М. Рецензия на книгу: Бутвило А. И. Карельская Трудовая Коммуна. Петрозаводск, 2011 // Учёные записки Петрозаводского государственного университета. 2012. № 7. Т. 2. С. 116.

[68] Baron N. Soviet Karelia; Ibid. The King of Karelia. Col P. J. Woods and the British Intervention in North Russia, 1918–1919. A History and Memoir. L., 2007. На русском: Барон Н. Король Карелии. Полковник Ф. Дж. Вудс и британская интервенция на севере России в 1918–1919 гг.: история и мемуары. СПб., 2013.

[69] Wright A. S. The Establishment of Bolshevik Power on the Russian Periphery: Soviet Karelia, 1918–1919. URL: http://theses.gla.ac.Uk/3105/l/2011wrightphd.pdf; См. также: Ibid. Chaos in the Field: Soviet Karelia's Food Supply Detachments, 1918–1920 // Europe-Asia Studies. 2014. Issue 2. P. 284–310. URL: https://www.tandfonline.com/doi/pdf/10.1080/09668136.2013.872330

[70] Ореховецкий (ореховский) мирный договор был первым мирным соглашением Новгорода со Швецией, назван по имени крепости Ореховец (Орешек), в которой он был заключён после тридцатилетних военных действий. По этому договору была впервые официально установлена граница между Русью и Швецией, которая проходила через Карельский перешеек от Финского залива по р. Сестре, на север до озера Сайма, а затем на северо-запад до берегов Ботнического залива.

[71] О средневековой истории Карелии и о сражениях на её территории см., например: Kirkinen H. Karjala idän ja lännen välissä. Osa 1: Venäjän Karjala renessanssiajalla (1478–1617). Helsinki, 1970; Osa 2: Karjala taistelukenttänä. Helsinki, 1976. См. также: Чернякова И. А. Карелия на переломе эпох. Очерки социальной и аграрной истории XVII века. Петрозаводск, 1998, С. 9–10.

[72] Чернякова И. А. Указ. соч. С. 9–10.

[73] Северная война (1700–1721) завершилась Ништадтским миром, подписанным 30 августа 1721 года (город Ништадт на шведском языке называется Nystad, а по-фински – Uusikaupunki, поэтому мирный договор в финской историографии называется Uudenkaupungin rauha). Россия получила по Ништадтскому миру Лифляндию с Ригой, Эстляндию с Ревелем и Нарвой, часть Карелии с Кексгольмом, Ингерманландию и острова Эзель (Saaremaa) и Даго (Hiiumaa).

[74] Об этнической и социальной истории и этнографии Беломорской Карелии XVII – начала XX века см. фундаментальный труд: Pöllä M. Vienankarjalainen perhelaitos, 1600–1900. Helsinki, 2001.

[75] Олонецкая губерния в начале XVIII века называлась Олонецким уездом, с 1719 года – Олонецкой провинцией, являвшейся частью Ингерманландской (Петербургской) губернии. С 1784 года эта территория была названа Олонецким наместничеством, и только по указу 1801 года – Олонецкой губернией. Уже в начале XVIII века Карельское Поморье входило в состав Архангелогородской губернии, которая впоследствии стала называться Архангельской.

[76] Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года / Изд. Центр. стат. комитетом Мин-ва вн. дел; под ред. Н. А. Тройницкого. СПб., 1897–1905. Вып. 7. Наличное население обоего пола по уездам, с указанием числа лиц преобладающих родных языков, 1905. С. 1, 3.

[77] Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. С. 9.

[78] Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года. Вып. 7. С. 19.

[79] Там же. С. 10.

[80] Подсчитано по: Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года. Вып. 1. Архангельская губерния, тетрадь 2, 1899. С. 104–107; Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года. Вып. XXVII. Олонецкая губерния, тетрадь 2, 1900. С. 90–93, 96–97, 102–105, 106–108.

[81] Материалы по статистико-экономическому описанию Олонецкого края. СПб., 1910. С. 409.

[82] Витухновская М. Российская Карелия и карелы в имперской политике России, 1905–1917. СПб., 2006. С. 85–90.

[83] О коробейничестве и его истории см.: Joustela K. Suomen Venäjän-kaup-pa autonomian ajan alkupuoliskolla vv. 1809-65. Lahti, 1963 (Hist. Tutk. LXII); Naakka-Korhonen M., Keynäs M. Halpa hinta, pitkä matka. Vienan-karjalainen laukkukauppa. Helsinki, 1988 (Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran toimituksia 491); Hämynen T. Raja ei erottanut – karjalaisen laukkukaupan monta vuosisataa // Kainuussa ja Vienassa. Näkökulmia naapurusten elämään / toim. M. Vento, A. Heikkinen. Joensuu, 1997 (Studia Carelica humanistica 10). S. 55–75; Bazegski D. Vienan karjalaisten laukkukauppa. Venäjän ja Suomen kauppasuhteet 1800-luvulla ja 1900-luvun alussa // Ibid. S. 77–89; Базегский Д. В. Экономические связи Беломорской Карелии и Северной Финляндии (Кайнуу) во второй половине XIX – начале XX в.: автореф. дис. … канд. ист. наук. Петрозаводск, 1998.

[84] Sihvo H. Karelia: a Source of Finnish National History // National History and Identity: Approaches to the Writing of National History in the North-East Baltic Region Nineteenth and Twentieth Centuries. Studia fennica ethnologia 6 / toim. M. Branch. Helsinki, 1999. S. 185.

[85] Ibid. S. 187.