Спасибо, мистер Кук, говорит Эйч. Очень мило с вашей стороны. Просто меня дома ждут.
Ты могла бы остаться и поужинать, говорит Джордж.
Нет, не могу, говорит Эйч.
Она встает.
Пока, говорит Эйч.
Секунда — и ее уже нет в комнате.
Еще мгновение — и Джордж слышит, как щелкает замок входной двери.
Джордж снова ложится лицом вверх на ковер.
Она не девочка. Она — камень. Часть стены. Она — нечто такое, во что втискивают посторонние вещи без ее согласия и понимания.
В прошлом году в Италии. Джордж, ее мать и Генри сидят после ужина за столиком ресторана под какими-то арками рядом с дворцом. Мать продолжает говорить, рассказывает им (собственно, одной Джордж, потому что Генри занят компьютерной игрой) о технике фрески, о том, как некоторые фрески в другом итальянском городе были повреждены в шестидесятых годах сильным наводнением, а местные власти и реставраторы сняли их со стен, чтобы как следует восстановить, а под этими фресками обнаружились подмалевки, которые художники делали перед началом работы, и сплошь и рядом эти подмалевки существенно отличались от того, что было написано поверх них, и это никогда бы не выяснилось, если б не наводнение.
Джордж слушает вполуха, потому что игра, в которую Генри играет на айпаде, называется «Несправедливость» и Джордж считает, что Генри еще чересчур мал для нее.
Что это за игра? спрашивает мать.
Та, где все супергерои из мультиков становятся злыми, говорит Джордж. Там слишком много насилия.
Генри! говорит мать.
И вытаскивает наушник из его уха.
Что? спрашивает Генри.
Найди себе какое-нибудь более миролюбивое развлечение, говорит мать.
Ладно, говорит Генри. Если уж так надо.
Так надо, отвечает мать.
Генри снова засовывает наушник в ухо и выходит из игры. Вместо нее он загружает «Ужасные истории». Вскоре он уже хихикает сам с собой. А потом засыпает за столиком над айпадом.
Но что было в начале? спрашивает мать. Курица или яйцо? Подмалевок или картина поверх него?
То, что внизу — первое, говорит Джордж. Его же раньше нарисовали.
Но первое, что мы видим, говорит мать, и чаще всего единственное, что мы видим, — это то, что на поверхности. Так ли уж важно то, что было нарисовано раньше? И не означает ли это, что та, другая картина, если б мы о ней не знали, все равно что не существует?
Джордж тяжело вздыхает. Мать указывает на стену замка напротив них. Мимо проезжает автобус. Всю его заднюю часть занимает реклама чего-то, и на ней — Мадонна с младенцем со старинной картины. Она показывает маленькому Иисусу, как пользоваться планшетным компьютером.
Мы тут сидим, ужинаем, говорит мать, смотрим на все вокруг. И туда. И туда тоже. И прямо перед собой. А если б это было семьдесят лет назад…
…ну да, но все-таки нет, вставляет Джордж. Сейчас наше время.
…то мы сидели бы здесь и смотрели, как у вон той стены выстраивают в шеренгу и расстреливают людей. Примерно на том месте, где стойка и стулья рядом с ней.
Ух ты! Боже мой, говорит Джордж. Мама! Да откуда ты даже это знаешь!
А было бы лучше или хуже, честнее или наоборот, если б я не знала? спрашивает мать.
Джордж хмурится. История — это жуть. Это горы трупов, втоптанных в землю любого города, большого или маленького, нескончаемые войны, неурожаи, эпидемии. И все те люди, которых уморили голодом, уничтожили, избавились от них, запытали, бросили умирать под крепостными стенами или расстреляли над траншеями, в которых потом и зарыли. История возмущает Джордж, единственное, что оправдывает весь этот ужас — то, что он, судя по всему, давно и надежно закончился.