Сказание о старине и пароходе с красным флагом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В доме-то Демьяна хозяйничают одни мужики — мальчишки — без женского глаза, без материнской заботы.

Митяха, второй сынок, по шестнадцатому году от роду, а уж промышляет. В тайге он как дома. Куропаток зимой бьет, глухарей добывает, а в весенние и осенние дни охотится на уток, гусей, турпанов. Все семейство кормит — добытчик!

А третий-то, Егорша, домашностью заправляет, еду варит-стряпает, за порядком в доме следит, всеми командует, младших, как умеет, учит-наставляет, за няньку-мамку у них. Соседки по доброте надзирают за их делами, всегда чем-нибудь помогут, посоветуют.

Младшие тоже — каждый из них свое дело знает. Отцовых и братниных собачек кормят, помогают Егорше о дровишках заботиться, по воду бегают, убирают дом, с Егоршей вместе стараются. Один маленький Ваня еще своих обязанностей не имеет, а и то как может, так старшим и подсобляет: то поленце к печке поднесет, то одежки кому принесет, то чашку подаст. Братья его нянчат, по очереди спать укладывают и дружно поощрительно смеются над его «усердием».

Три года Ване, все понимает, а говорить толком пока не умеет. Еще недавно он просто на что-нибудь пальцем показывал, желая слово сказать, и вместо этого шипел: «Ш-шш!» По четвертому-то году все еще плохо слова произносит, картавит так, что не поймешь. Звезды ночные называет— «непины дильки». Приятели отца шутят:

— Мериканчик он у нас, по-мерикански калякает!

Односельчане не нахвалятся детьми Демьяна, все с нескрываемым восхищением дивятся на их трудолюбие.

— Што за чудо, какие работящие-то! Трудятся постоянно, хлопочут, чисто муравейники! Ни шуму-то в доме у них не услышишь, ни потасовок-то ребячьих не увидишь — что за смирные у Демьяна парни! Как старички тихие! Да штобы они тебе поварначили когда, да языками-то побалалайничали — нет, этого у них не водится!

По-хорошему люди завидуют: такие дельные работнички растут, добытчики, хозяева радетельные, «заботные»!

И все в деревне дружно жалеют их:

— Бедняжечки, оттого и тихие, что сиротки!

Известно, уж если дом без отца — кривой, так без матери — вовсе пустой. Нерадостный.

Подоконники в доме у них — мужики же все-таки! — ножичками изрезаны да поистыканы без хозяйкина-то глаза; печечка-то у бедняжек вся обрызгана да исхлестана. Кому их вразумлять-то — сами себе, по-мужицки хозяйничают! Да зато им не до озорства, делом все заняты, растут надежа-люди, отцу на старость-радость, не варнаки, не лентяи!

Всю зиму эти ребятки живут одни, под заботой Митяхи и под командой Егорши. Играют в свободное время, да не по-детски спокойно, радуются редко, да и то, когда отец с Гринчей приезжают. Зимой-то на каждый собачий лай, на каждый скрип нарты из дому выбегают, в сторону тракта поглядывают, все своих поджидают. Только летом и были ребятки счастливы и оживлены: отец и брат жили дома, вся семья была тогда в сборе и дружно, как и все, кочевала на рыболовецкий промысел.

Как-то весною решил Демьян пораньше с сыновьями откочевать на рыбалку к Блахину, находившуюся в десяти верстах от деревни, если вдоль берега моря. Надо было всю снасть ловецкую к путине подготовить, сетки изладить, соли напарить из морской воды, все вешала для сушки собачьего корма исправить, вешальную крышу свежей корой покрыть: прежняя-то совсем прохудилась, обтрухлявела. Лабаз тоже охромел, столбы следовало переменить, да и стойки у него обновить не мешало бы. Юколу где-то да на чем-то сушить надо, к людям за этим не побежишь! Много дел к путине, не сочтешь! Кабы была хозяйка — многих забот не было бы. А так все самому надо делать — промышлять рыбу, пластать ее, сушить да вялить! Всего не переделать зараз! Тяжело в хозяйстве без рук женских, ох, нелегко, да с большой мужичьей семьей! Сам Демьян и чинит, и латает, ребятки старшие ему помогают, иголкой орудуют и ножом, тряпками да котлами. Спасибо друзьям и их хозяйкам, сестрам и невесткам — никогда не отказываются вдовца и его Гринчу обшить в дорогу, новую дорожную справу изготовить. Доброта односельчанок, их горячее бабье участие в судьбе сирот помогают детям Демьяна расти отзывчивыми и деятельными. Да и парнишечки-то подросли: и юколу, и корм собачий пластать научились. Вот и прошлое лето бабушка-соседка, увидев Демьянову парнячью команду за таким делом, прямо-таки ахнула от изумления и восхищения, глядя на их труды:

— Ай-жа, молодчаги парни! Да смотри ты, Демьянушка, как ловко твои-то мужички юколу-то режут-пластают! Как ножики-то держут! Пластают-то споро, да тонко, да ровнехонько! Куда уж там до них мастериччам-бабам! Сами-то почище всяких мастеричч!..

Опять же юколы не насушишь — насидишься зимой-то с пустым брюхом, голодным; корму собакам не напасешь — зимою и вовсе обезручишься без них: собака тоже не поест — не сработает. Вот и решил Демьян, не дожидаясь полного отхода льдов, с моря перебраться в свою поварню, с теми вместе, кому в деревне уже до появления первой зелени есть нечего было.

Отправил Демьян всех своих парней во главе с Гринчей при восходе солнца по холодку с соседями по пути, кочевавшими пешим ходом с грузом всякого скарбишка за спиной, а сам думал ехать на Блахин к вечеру на собачках, погрузив на нарту необходимую мягкую утварь — постели, да одеяла, да подушки и заодно с ними и младшего сынишку Ваню.

Его промысел находился по самой середине между соседскими. До него можно было добраться за часок по весенней трудной дороге, еще не обсохшей после потаявшего снега, который местами лежал, потемневший от теплых лучей яркого солнца. Полозья его нарты были обиты аккуратными полосками китового уса, отполированными до блеска за зимнюю работу. Неплохо они шли и по траве, хотя и не так ходко, как по снежному насту. Собаки у него — зависть всех опытных каюров — были крупные, сильные, прямо на подбор: Демьян слыл большим мастером своего дела.

И не далеко будто до Блахина, да не один часок в дороге потеряешь: столько по берегу моря рыбалок, групповых и одиночных, летних поселений надо проехать, да столько в них друзей, приятелей и знакомых повстречаешь — нельзя не заехать, не навестить, не поздравить с новосельем и не пожелать доброго летованья, удачливого промышлянья. Мимо, напроход проехать — еще и обидишь кого! Люди добрые осудят за неуместную гордость, еще и, не дай боже, обвинят:

— Совесть, видать, потерял, что в шесток[2] плюнул!

В те времена в летние дни рыбной путины люди жили тесно, ежечасно общаясь и посещая друг друга, а идти или ехать мимо чьей-нибудь рыбалки да не зайти пожелать здоровья, считалось крайним неуважением, все равно, что плюнуть в шесток очага рыбацкого летнего жилья-поварни. Издревле, по дедовским обычаям, полагалось уважать шесток пуще печки!

Первую встретившуюся поварню Демьян проехал с легким сердцем: она находилась совсем близко от деревни, отделена была от нее только полоской леса. Ее почти никто не навещал, многие проходили мимо. Недаром же говорили, что в прежнее время поселялись близко от деревни только жадные и скаредные люди и не без хитрого расчета: тут, у самого устья реки, рыба шла большими косяками, к тому же — деревня рядом: никому не придет в голову, не устав от ходьбы и не проголодавшись, зайти. Недокучливо тут было жить и «нераззорно». Жадному-то скупердяю — все ведь было «раззорно»! Были в старину такие! До сих пор о них вспоминают, забавные байки рассказывают и смеются до упаду:

— Деревэнну-то ложку не подадут к артельной похлебке — чево доброго, ее, пожалуй, за один-то глоток языком вышаркают: чем же тавды истанут?[3] Нитку жильную у них взаймы не попросишь — чем же тавды окривевшую свою шайбочку-то[4] обшивастанут?[5]

Вторая по порядку поварня еще была необитаема, ее дверь была подперта палочкой — нехитрой «запорочкой». А вот и третья, следующая по пути, от которой до Блахина-то совсем рукой подать!

Живет в этой просторной поварнешке бобыль Мата, Матвей Иваныч, или, как его все зовут, — Дядюшка. Думал Демьян проехать и ее…

Ох, беда-таки, много разговоров по околоточку о нем, Дядюшке, ходит. Есть такие в деревне, что нет-нет, да и поглядывают косо на него, «Старик» Мата был совсем еще не старый, так себе — середович еще, но на редкость отзывчивый на чужие беды и необычайно общительный. Бывало, последним куском с голодным поделится, сам без зова на подмогу придет. Всю свою охотничью добычу отдавал соседям, многодетным и вдовам, себе ничего не оставлял. Перед начальством не робел, никого и ничего не боялся, а батюшка — отец Игнатий поругивал его, называл «греховодником». Дядюшку это нимало не смущало, и это тем более всех удивляло: служителей-то церковных даже старики побаивались. Дядюшке, заядлому медвежатнику, все это было нипочем.

В деревне-то избенка его совсем на отшибе стояла. Около густого леса, в стороне от других домов, рядом с Охотским трактом, на самом оживленном месте зимою жил Дядюшка. Домишко его был невелик, в одну горенку, и выходил дверью прямо на улицу. Сеней не было. Два окошечка размером с кулачок: одно из них, обтянутое нерпичьими кишочками, глядело на деревню, а другое — стеклянное — выходило на тракт. Пол внутри избенки был земляной, всегда чистенько выметенный, а то и просто сенцом застеленный. Лавки-нары длинные по всем трем стенкам тянулись, а у четвертой, рядом со входом, в уголке стоял вместо печки старинный камелек, внутри глиной обмазанный. Таких избушек ни у кого в деревне не было. Люди говаривали — сто лет ей: досталась она Дядюшке от прадедов-якутов. Мала была избушечка, а всем места в ней находилось! Сам Дядюшка в ней родился, в ней и старится. В землю уж врос Дядюшкин притягательный домик, но все еще был крепким, удивлял размерами толстущих бревен из лиственницы, из которых был сложен сруб. Летом домишко утопал в зелени, зимой — в глубоком снегу. И все равно, будто зазывал всех своим веселым дымком над корьевой кровлишкой к себе в гости.

В последние годы частенько избенка Дядюшки пустовала: все знали — если дверь ее бывала придавлена дубиной, значит, хозяин ее находится в длительной отлучке, а если ее подпирало поленце — стало быть, хозяин отлучился на короткое время.

Все новости, многие вести из внешнего мира зимою узнавались в домике Дядюшки от проезжавших по тракту разных путников, часто останавливавшихся у него. До всех приветливый, всегда кого-то опекающий, защищающий, всем нужный человек, вот и зовут его все — от молодых до старых, от близких до дальних — Дядюшкой!

[2] Шесток — площадка перед устьем русской печи.

[3] Истанут, то есть «есть (исть) станут».

[4] Шайба — промысловый склад-амбар на четырех столбах, «обшитый» досками или жердями.

[5] Обшивастанут, то есть «обшивать станут».