В кабинет неслышно вошла Эмрих и сказала:
— К вам пришел каменщик Грегор. Он хотел бы поговорить с вами.
Ентц сделал неопределенный жест рукой: то ли отошли посетителей домой, так как я никого, кроме Хайнике, не хочу видеть; то ли зови его сюда, я хочу побеседовать с каменщиком.
Самого же Грегора настроение Ентца нисколько не интересовало. Мартин привык идти напролом, если что-то пришло ему в голову. Войдя в кабинет, Грегор заговорил, не дожидаясь приглашения.
— Ночью ко мне заходил Раубольд. Он уговаривал меня пойти с ним, но я не пошел, так как он мне не симпатичен. Ну нисколько! Он хочет поставить с ног на голову то, что должно стоять на ногах. Тогда я пошел к Пляйшу. Я знаю, ты будешь упрекать меня за это. Священник прямо ночью потащил меня к Шрайтеру. Там сидел еще какой-то солдат. Я рассказал, что в городе готовится восстание… Я вас, так сказать, предал. Они внимательно выслушали меня, но не спрятали ни у Шрайтера, ни у священника. Выудив у меня все, что я знал, они выгнали меня прочь. Священник оказался самой настоящей собакой. Я убежал домой. Меня мучила совесть. Сегодня утром я пошел к священнику и как следует врезал ему. Кулаком по физиономии. Ты ведь меня знаешь! Я ему так вкатил, что он небось поющих ангелов услышал… Не бойся, он остался жив. Наверняка с ним ничего не случилось. Я и не собирался его убивать. И вот теперь я пришел сюда. Мне ближе вы, чем Пляйш…
Ентц встал и, подойдя к окну, выглянул в него. Каменщик заставил его задуматься. Глядя в окно, Ентц представил квартиру Шрайтера, где заговорщики обдумывали, что им такое предпринять, дабы помешать антифашистам. И собрались-то они не где-нибудь, а как раз у Шрайтера. Ентц даже слышал ругательства Шрайтера и видел презрительную улыбку его дочки. И с ними сидел Грегор. Позже каменщик понял, что ему с ними не по пути, и треснул священника кулаком по лицу. И вот теперь Грегор здесь…
Ентц не знал, как ему поступить: то ли рассмеяться, то ли с серьезным видом, подняв указательный палец, поругать Грегора за оскорбление церкви и нанесение побоев священнику. Он мог сделать и то и другое. А может, сначала предупредить, а потом уж и посмеяться? Если б у него в столе была водка, он обязательно угостил бы каменщика. Но водки у него не было.
Неожиданно Ентц повернулся к окну спиной и сказал Грегору:
— Садись на мой стул!
Грегор повиновался и сел, положив свои крупные, хорошо отмытые руки на стол.
— Скажи, что бы ты делал, если бы был бургомистром?
— Я бы сказал людям: делайте так, чтобы жизнь стала лучше.
— Тогда сиди на этом стуле! Гони отсюда всех, кто к тебе будет приставать с вопросами, — сказал Ентц, — а я пойду к Хайнике.
И он вышел в приемную, где сидела Эрни.
— В моем кабинете находится человек, который изобьет каждого, кто туда войдет. Он изобьет и тебя, если ты зайдешь поболтать с ним. Он только что отлупил священника. А я пошел к Хайнике.
— Избил священника? — удивилась Эрни.
— Грегор не боится бога.
— Священник покупал многие наши газеты, — заметила Эрни. — И нацистскую газету, и наши листовки. Он всегда говорил, что ничто не может ввести его в заблуждение.
Выходя из ратуши, Ентц услышал, что часовой, охранявший здание, с кем-то громко спорит.
— Голова у вас есть на плечах? — закричал на часового человек, голос которого Ентцу не был знаком.
— Есть! Кругом! — скомандовал часовой.
Ентц открыл дверь. Его ослепил яркий солнечный свет. Прикрыв глаза рукой, он все же успел заметить, что часовой снимал с плеча винтовку.
— Стой! — крикнул ему Ентц.
Оказалось, что с часовым спорил капитан вермахта. Вместе с ним было двое солдат. И у капитана, и у солдат в знак их полного миролюбия на рукавах были белые повязки из бинтов. Капитан требовал пропустить его к бургомистру по какому-то важному делу, но часовой его не пускал.
— Что вы, собственно, хотите? — спросил капитана Ентц.
Капитан приложил руку к козырьку фуражки и поинтересовался:
— А вы кто?
— Бургомистр.
— Мы отходим…
— Война уже кончилась, — перебил его Ентц.