— Да, — ответил Хан.
— Тогда расскажите мне эту историю с письмом.
— Я ничего толком не знаю. Я полагаю, что рассказывать должен тот, кто точно знает.
— Тогда идите!
Как только Хан вышел из кабинета, Ентц схватился за телефон. Он позвонил Пляйшу, но тот не ответил. Тогда Ентц попытался связаться с Хайнике, но и это ему не удалось. Он вышел в приемную и с чувством сказал:
— Эрни, нужно сделать так, чтобы на квартире у Хайнике был телефон.
— Хорошо, я все сделаю.
— Хайнике не нужен телефон, мне нужен Хайнике, — закричал вдруг Ентц.
— Хорошо, я привезу Хайнике, — сказала Эрни.
Ентц сделал беспомощное движение. Опустив плечи, он стоял перед Эмрих. Эта женщина держала в своей голове сотни имен подписчиков, знала, кому из них она может приносить запрещенные газеты, а кому — нет, знала квартиры товарищей, которые были вне всякого подозрения.
«Она должна занести фамилии наших товарищей в картотеку или в какой-то список! Все равно куда, а не держать их в голове!» — подумал Ентц.
Эрни, не понимая его молчания, спросила:
— Должна я его привести или нет?
— Это полуживого-то?
Ентц вернулся в свой кабинет. Он был зол на себя и на свое одиночество. Товарищи по борьбе находились слишком далеко друг от друга. Вся антифашистская власть была сосредоточена на трех объектах: один — в ратуше, другой — в квартире Хайнике и третий — в замке. Если бы в городе нашлись такие люди, которые захотели бы выступить против антифашистов, им было бы не так уж трудно справиться с ними. В городе, конечно, нашлись бы такие сумасшедшие.
Ентц легко представил, как недобитые фашисты уничтожают охрану у ратуши и пробираются к нему. Однако среди бывших нацистов и гитлеровских солдат желающих захватить ратушу было немного, и Ентц горел нетерпением довести начатое дело до конца. Он понимал, что даже замок, где сейчас находился Раубольд, не являлся неприступной крепостью, а квартира Хайнике походила скорее на привокзальный зал ожидания, чем на ставку главнокомандующего антифашистскими силами.
«Нам нужно учиться у Ленина делать революцию, — думал Ентц. — Как он писал в свое время?..» Ентц начал вспоминать статью великого вождя…
Неожиданно Ентц схватился за телефон и позвонил ландрату Каддигу.
— Пляйш написал вам письмо. Что в нем?
— Я ничего об этом не знаю, — ответил Каддиг в трубку, а про себя подумал: «И откуда только он об этом узнал?»
— Вы это письмо получили или нет?
— Я получаю письма только от прогрессивно настроенных лиц и не имею ни малейшего представления о том, что бы мне мог написать священник Пляйш.
Уже по одному тону Каддига Ентц понял, что ландрат темнит, и, не сдержав себя, крикнул в трубку:
— Сигнал о помощи из забытого города?
И тут же спохватился, так как невольно выдал слова, сказанные Ханом.
— Уж не боитесь ли вы, господин Ентц? — спросил Каддиг.
Ентц положил трубку на рычаг, хотя прекрасно понимал, что разговор на этом не окончен. Да и что он мог ответить Каддигу? Разумеется, он боялся, но страх его был не таким, как это представлял Каддиг: Ентц просто не доверял ландрату.
«Письмо он, разумеется, получил. Интересно, что же он теперь предпримет? Каддиг ближе стоит к Пляйшу, чем к нам. И ему, собственно, трудно помешать сговориться со священником. Собственно говоря, ландрат как организация практически не функционирует. Да и стоит ли иметь у себя за спиной организацию, которая будет тайно вставлять тебе палки в колеса? Скрывать подозрительные письма, позволять местному радио распространять объявления, которые только усложняют работу антифашистов?..»
Ентцу хотелось иметь рядом с собой человека, с которым он честно и откровенно мог бы беседовать по любому вопросу, которому он мог бы доверить не только свои слова и действия, но и мысли.
Ентц не отваживался покидать здание ратуши. Да и никто из антифашистов не рисковал оставить здание, которое они захватили, так как покинутый ими дом мог превратиться в убежище врага, который еще где-то скрывается в городе. Эта небольшая группа смельчаков не имела никакого опыта по захвату власти. Антифашисты не умели еще управлять городом, в котором продолжалась борьба и после окончания войны, но они всей душой стремились это сделать. Они хотели добра, хотели сделать так, чтобы можно было сказать: «Мы жили в социалистической республике… Пусть хоть всего несколько дней, но жили…»