Эрнест легко отвлекался, даже от настоящей трагедии. Сначала он сел на постели, потом встал на коленки и начал гладить голубя.
– Какой он милый! Уверен, что он знает и любит меня больше, чем Николаса. Гасси, правда, он меня любит?
– Расскажи, что ты натворил, – сказала она.
– А ты не расскажешь папе?
– Разве я когда-нибудь разглашала секреты?
– Нет. Но этот самый страшный из них.
– Дело касается золотой ручки?
Он бросился на кровать и натянул одеяло на голову.
– Как ты догадалась? – раздался приглушенный голос.
– Видела, как ты скрылся в зарослях. А потом вышел.
– Гасси, я просто ничего не мог с собой поделать.
– Где ты спрятал ручку?
– О, она в надежном месте.
В тусклом свете луны его лицо можно было принять за девчачье: розовое и нежное, с незабудковыми голубыми глазами и всклокоченными светлыми волосами, но рот – капризный и изысканно надменный – точно принадлежал мальчику.
– А ты понимаешь, Эрнест, что это воровство? – спросила она.
Он заполз под одеяло.
– Но, Гасси, вообще-то, ручка моя, – сказал он.
– Тогда почему ты плачешь?
Ответить он не мог.
– Мама, Николас и я вернули свои подарки: жемчужное ожерелье, часы с цепочкой и кольцо. Они уже не были нашими. И ручка уже не твоя. Взять ее значило украсть.
– Знаю… знаю, – застонал он.
– В Англии, не так уж много лет назад, – сказала она, – более чем за сотню преступлений можно было повесить человека…
– Даже мальчика? – осекся он.
– Да, даже мальчика. Мальчика можно было повесить за кражу овцы, а золотая ручка стоит дороже, чем овца.
– Так ты говоришь, за сотню преступлений? – произнес он дрожащим голосом.
– Больше сотни. Мистер Мадиган так сказал.
Эрнест пытался затеряться в одеяле. Гасси едва слышала, что он говорил.
– Тогда, – продолжал он, – меня можно было бы вешать каждый день. Ах, Гасси, скажи, что мне делать!
Она потрепала его по спине.
– Мы должны найти выход, – утешительно сказала она.