Бесси, опрятная и в чистом фартуке, с улыбкой, вместо хмурого взгляда, встретила их в дверях и мягко взяла маленького Филиппа на руки.
– Купать его уже поздно, мэм, – сказала она Аделине. – Что, если я просто оботру ему губкой личико, ручки и ножки и уложу в постель?
– Так и сделай, – согласилась Аделина. – Мы все устали. Какой хороший и долгий день! Как тихо в доме!
Бесси просияла.
– Эта миссис Ковидак, – сказала она, – настоящее сокровище. Все у нас идет как по маслу, с тех пор как она вернулась, а темнокожие убрались вон. Она вам и поесть приготовила – еще не остыло.
– Ах нет, я не голодна.
Однако когда Аделина вошла в столовую и увидела освещенный люстрой соблазнительно накрытый стол, она передумала, поняв, что очень проголодалась. От супницы с овощным супом шел аппетитный аромат. После супа подали пышный, как пух, омлет, а после омлета – политый девонширскими сливками яблочный пирог, а уж готовить их миссис Ковидак умела.
Филипп, Аделина, Августа и Николас удобно расселись за столом. Какой бы приятной и милой ни была Люси Синклер, ее присутствие, несомненно, было в тягость. Да и Кертиса Синклера Филипп никогда не считал дружелюбным. Сейчас же он удовлетворенно смотрел на собравшуюся за столом семью. Правда, кое-кого не хватало.
– Где Эрнест? – поинтересовался он.
– Папа, ты велел Эрнесту идти спать без ужина, – осуждающе посмотрев на него, подала голос Августа.
– Ах да. Только не помню почему. – Он откусил хрустящую корочку домашнего хлеба.
– Потому что он выплюнул рыбу мистера Уилмота и сказал, что она воняет.
Это объяснение показалось Николасу ужасно смешным. Он буквально согнулся пополам от смеха.
– Хочешь отправиться вслед за братом спать? – спросил Филипп.
Это отрезвило мальчика. Все продолжали безмятежно и с аппетитом есть. И Филипп, и Аделина отметили обаяние и благоразумие Гая Лэси. Они посетовали, что его отпуск скоро заканчивался. Августа промолчала, но при первой возможности улизнула в свою комнату. Стемнело, запах осени висел в пропитанном влагой воздухе. Чиркнув спичкой, девочка зажгла стоявшую на туалетном столике свечу с воланом из набивной ткани и круговой глянцевой отделкой. В зеркале она видела свое отражение, но почему-то казалось, что в комнате с ней другая девочка – та, которой Гай Лэси сказал, что она похожа на русалку со своими длинными черными волосам и манящими глазами. Сказал ли он именно так? Она не запомнила, потому что все происходило как в тумане. И когда они плясали на воде, вверх-вниз, тумана стало в три раза больше, но и восторга – тоже. Она всмотрелась в большие темные глаза девушки в зеркале, стараясь разгадать их тайну. Она часто слышала, как восхищались глазами матери, называя их яркими, веселыми. Она замечала золотые искры в их карей глубине и как они могли меняться вместе с настроением. Но ее собственные глаза были всегда одинаковыми: суровыми, будто глаза грустной испанки, как однажды заметила Аделина.
С отражения ее внимание переключилось на согбенный силуэт ее голубя, который провел целый день в клетке – оставленный без внимания и совсем один. Раскаиваясь, она открыла дверцу клетки и заговорила с ним.
– Ах, мой милый голубок! Маленький, любимый… мой голубок.
Раньше она никогда не говорила ему нежностей. Сегодня же они легко слетали с ее губ. Сегодня вообще все было по-другому. Она говорила и говорила ему слова любви. Но он пока не забыл, что его бросили. Хоть он и высунул голову из-под крыла, но прошло некоторое время, прежде чем он решил встряхнуться, спрыгнуть с насеста и перебраться к ней на плечо. Здесь он снова встряхнулся, и из глубины его лощеного горла вырвалось восторженное воркование. Его тельце совершало нежные волнообразные движения.
– Маленький, любимый… мой голубок, – шептала Августа. – У моего любимого глаза голубиные. – Длинный день утомил ее, она опустилась на пол и осталась сидеть.
Залетевшие в комнату три листа дикого винограда слегка подрагивали на полу. Августу охватило странное ощущение счастья. Но ее покой нарушил звук чьих-то рыданий, доносившийся из соседней комнаты. Конечно, это был Эрнест.
Комнату мальчиков освещал тусклый свет луны. Он падал на кровать, где вырисовывалась жалкая фигурка сжавшегося в комочек Эрнеста.
Она вошла в комнату и села на край его постели. Он протянул руку и пошарил в темноте.
– Гасси, это ты? – прошептал он.
– Да, – тихо ответила она. – Я услышала, что ты плачешь. Есть хочешь?
– Есть? Нет. – Он задыхался от рыданий. – Есть я совсем не хочу, но… ах, Гасси, я совершил плохой поступок.
Она оттянула простыню и взглянула на его заплаканное лицо.
– Какой поступок, Эрнест? Расскажи Гасси.
– Здесь твой голубь? – спросил он.
– Да. Он много часов провел один. А теперь очень рад, что я вернулась.
Голубь ворковал, издавая горловые звуки.