– Я считаю, вы в равной с Тайтом Шерроу степени заслуживаете вознаграждения, – сказал он хозяину парусника.
Бланчфлауэр поднял голову, и его лицо на весеннем солнце показалось особенно открытым, скромным и привлекательным.
– Я ничего не сделал, – не вынимая изо рта зажатой в зубах веревки, сказал он.
– Я, пожалуй, соглашусь. Вознаграждение нужно поделить, – сказал Уилмот. Он считал, что ему было бы спокойнее на душе, если бы Тайту досталось не полное вознаграждение. Во всем этом спасении ему виделось что-то сомнительное, вот только что именно, он сказать не мог.
Однако Бланчфлауэр упирался, отказываясь от каких-либо притязаний на вознаграждение. Тайт стоял поодаль – гибкая темная фигура, переливающийся на солнце торс – и слушал отстраненно, будто все это было ему чуждо.
Как раз в это время пароход и лодка в разных направлениях двинулись по бурлящему весеннему озеру: пароход возвращался в Стед, а парусник, подгоняемый бризом, на лодочную станцию. Филипп успел крикнуть Уилмоту и Бланчфлауэру, что приглашает их на ужин. Поэтому, водворив лодку на место и сообщив Аннабелль новость о спасении, они вдвоем пешком отправились в «Джалну».
– Даже не могу себе представить жизни лучше, чем та, что ведете вы и Уайтоки, – по пути заметил Бланчфлауэр. – Когда у меня будет отпуск, я хотел бы приехать сюда и расположиться лагерем у вас на реке – если можно, конечно.
– Добро пожаловать, – сказал Уилмот, которому молодой человек показался подходящей компанией. Он даже поделился с ним, что много лет назад написал роман, но так и не нашел в себе мужества отправить рукопись издателю. Бланчфлауэр, закоренелый читатель, с жаром заверил его, что ничего не порадует его так, как возможность прочитать этот роман.
Когда они дошли до «Джалны», семья уже вернулась, у дверей стоял экипаж врача, а дети были уложены в постели. Им дали теплого молока с хлебом, правда, Николас глотал с трудом – у него воспалились миндалины. Маленький Эрнест лежал с блаженной улыбкой на лице просто потому, что мог держать за руку маму и смотреть припухшими глазами в ее заботливое лицо. Он не заметил ни ее бледности, ни темных кругов под глазами. Будто его оглушила радость безопасности своей постели и мамы рядом. Николас устроился на диване в библиотеке, Неро расположился рядом на коврике, и папа был поблизости. Время от времени Филипп спрашивал: «Все в порядке, старик?», и Николас кивал, чувствуя, как к глазам подступали слезы, и протягивал к Филиппу руку.
Августа приняла горячую ванну, выпила мясного бульона и легла в постель. Она слышала, как над головой воркует голубь. Она несказанно устала, и ей хотелось просто тихо лежать, наслаждаясь тем фактом, что ее и мальчиков спасли от таящейся в озере опасности.
Она задремала, но проснулась от того, что кто-то стоял у постели и смотрел на нее. Это был Бланчфлауэр с чашкой горячего кофе в руках.
– Ваша мама несла вам кофе, – пояснил он, – но выглядела такой утомленной, что я предложил помочь. У меня сестренка ваших лет, – добавил он.
Она не пыталась скрывать от него свою слабость.
Подложив руку под спину, он помог ей немного подняться и приложил чашку с кофе к губам. Она стала пить.
Больше никогда в жизни не пила она ничего вкуснее. Больше никогда в жизни юноша не казался таким прекрасным. Ей даже хотелось поцеловать ему руку. Вместо этого она прошептала:
– Я совершила побег.
– Я тоже… однажды, – сказал он и поправил ей одеяло. – Я убежал… в Канаду.
– Я этому рада, – прошептала Гасси. Когда она в следующий раз открыла глаза, его уже не было, но облик этого человека успешно изгнал из ее фантазий образ Гая Лэси.
XXVI. Тайт и Белль
Спустя неделю Уилмот сидел за письменным столом в своей маленькой гостиной, но не писал, а думал, положив голову на руки. Думал он о Бланчфлауэре, который прочитал рукопись романа Уилмота, написанного десять лет назад, и отозвался о нем восторженно. Уилмот его мнение ценил. И Аделина Уайток даже пообещала, со всей своей природной восторженностью, взять рукопись с собой и доставить прямо в логово лондонского издателя. Она обрадовалась возможности сделать это ради друга и настроена была вполне решительно.
Сейчас Уилмот пытался выбросить из головы явное состояние тревоги мулатки Белль. Раньше она постоянно улыбалась и буквально светилась счастьем. Теперь же на ее подвижном лице читалось беспокойство и подавленность. У нее были воспаленные глаза, будто она не спала ночей и много рыдала. А должна бы быть счастливой, как никогда. Ведь она замужем за человеком, которого явно и, можно сказать, слепо обожает. Да, слепо, и при этом она свободна – как может быть свободна женщина, влюбленная в Тайта. В придачу ко всем остальным причинам для ее счастья предложенное Филиппом Уайтоком вознаграждение было выплачено Тайту в полном размере. Полукровка сначала решил хранить наличные у себя под матрасом, и так прошли первые две ночи. На третью ночь, однако, Уилмота разбудили истерические рыдания Белль. И были они не истерикой невоспитанного полудикого существа, а плачем женщины с разбитым сердцем на глубинах отчаяния.
Уилмот вскочил и без стука вошел в спальню к молодым. В комнате было темно, если не считать света луны. Было видно, что Тайт прижимает Белль к груди, и она размахивает руками, пытаясь освободиться из его объятий.
– Так, что у вас здесь происходит? – жестко потребовал ответа Уилмот.
Белль с головой залезла под одеяло, но кровать сотрясалась от ее рыданий. Тайт поднялся и стоял лицом к Уилмоту, его бронзовую фигуру скрывала ночная сорочка. Они вышли в другую комнату.
– Я терпел, сколько мог, – сказал Уилмот. – Но теперь всему этому надо положить конец.
– Белль захворала, босс, – сказал Тайт.
– Она ждет ребенка?
– Босс, – с укором в голосе сказал Тайт, – не думаете же вы, что я причиню вам такое неудобство… Нет… Белль захворала, потому что она уж очень религиозна. Все время обвиняет себя в грехе. Всю себя истерзала выдуманными грехами.
– Есть ли у тебя предположения касательно ее выдумок?
– Нет, ни одного.