— Если бы та девчонка им не дерзила, они бы, наверно, тебя не побили, — заметил Данте. — Дело известное: провоцирует женщина. Всегда она виновата. Всегда от нее первая искра.
— Не преувеличивай, — сказал Аревало.
— Данте мне напоминает тех стариков, которым женский пол противен, — поддержал его Видаль. — И чем женщина моложе, тем она ненавистней.
— Что до меня, я не стал бы весь женский пол сажать на скамью подсудимых, — заявил Рей. — Только молодых.
— У молодых есть свои достоинства, — возразил Аревало. — Они бескорыстны. Причина? Быть может, отсутствие опыта или просто еще не успели пристраститься к деньгам.
— Наверно, они меньше гоняются за деньгами, потому что деньги только одна из многих радостей в их жизни, — философски заметил Видаль.
— Зато для стариков, — сказал Аревало, — деньги становятся единственной страстью.
— Единственной? — переспросил Видаль. — А ты забыл про чревоугодие, про всякие мании, эгоизм? Не подумал о том, как они трясутся над тем кусочком жизни, который им остался? Об идиотском страхе на лице, когда они переходят улицу?
— Всю молодежь я не осуждаю, — заверил Рей. — Если приведете мне девчонку, так я, черт возьми, слопаю ее всю целиком, с косточками, а если на меня нападут эти дрянные мальчишки, я готов врезать им как следует: и кулаками, и ногами.
— Если сможешь, это замечательно, — одобрил его Аревало. — Я догадался только защитить голову и отделался дешевле, чем мой сосед на второй койке.
— Она пустая, — заметил Рей.
— Он тут все говорил без умолку, но в сознание, видно, не пришел, — объяснил Аревало. — Рассказывал свои сны в бреду. Ему, мол, снилось, что он молод и вместе с друзьями сидит в кафе «Педигри», что на углу Санта-Фе и Серрано, обсуждают тексты танго. Он даже упоминал какого-то Тронхета, сочинявшего тексты на сельские сюжеты…
— А ты внимательно его слушал, — похвалил его Данте.
— Он что, сочинял тексты танго? — спросил Видаль.
— Предполагаю, что да, — ответил Аревало. — Без конца вспоминал танго «Обидчивый». Наверно, это был самый большой его успех. Бедняга двадцать раз повторял одно и то же.
— «Обидчивый»? Кто теперь помнит такую старину? — удивился Данте.
— Еще он говорил, — продолжал Аревало, — что тоскует по своей молодости. Бывало, с друзьями засиживались до утра, анализировали теорию текстов для танго или сюжет последнего сайнете Иво Пелая. Говорил, что теперь люди беседуют о делах практических, а больше всего о ценах. Мне показалось, что в этот момент ум у него прояснился, но потом он опять стал бредить. А когда начал как-то странно дышать, его увезли.
— Куда? — спросил Данте.
— Умирать в одиночестве, — ответил Рей.
— Их увозят, чтобы они умирали одни, — объяснил Аревало, — чтобы не действовали на психику соседа по палате.
— Кафе, где они собирались, верно, было вроде нашего на площади Лас-Эрас? — спросил Видаль, словно разговаривал с самим собою.
— Как ты можешь сравнивать, че! — укорил его Аревало. — Тогда была другая атмосфера.
— Когда же мы снова засядем за картишки? — спросил Видаль.
— Скоро, — заверил его Аревало. — Так сказал мне врач. Мы-де присутствуем при последних судорогах, этому безобразию скоро конец.
— А если нас прикончат раньше? — спросил Видаль.
— Все возможно. Видимо, мы у них на примете. По крайней мере, в моем случае, думаю, все было заранее подстроено. Меня поджидали. Сперва действовали неуверенно, потом расхрабрились.
— Или я плохо слышу, или он повторяется… — пробурчал Данте.
Видаль поспешил задать вопрос:
— Скажи, Аревало, а с твоим соседом что случилось?
— Он, как и вы, пошел проведать друга, а когда возвращался домой, его и схватили возле гаража похоронной конторы.