— Растак твою бабушку, — возразил Данте, он в это утро слышал так хорошо, будто наконец приобрел слуховой аппарат. — Мы-то еще не едем в похоронном автобусе.
На авениде Освободителя они обогнули памятник Испанцам.
— Я и вправду стар! — заявил Аревало. — Хотите, расскажу вам об одном из моих первых впечатлений? Я смотрю на эту авениду, которая тогда называлась авенидой Альвеара, и мимо проезжают автомобили с открытым верхом и с сиреной в виде бронзовой змеи. Куда подевались эти великолепные «рено», «испано-суизы» и «делоне-бельвили»?
Как бы в тон ему ностальгически отозвался Данте:
— Мне говорили, что на улице Малавия было озеро.
— А другое озеро — перед часовней Святой Девы Гвадалупской, — отозвался Аревало.
Бабье лето давало себя знать. Видаль скинул с плеч пончо и возмутился:
— Какая жара!
— Это влажность, — возразил Данте.
— Слыхали вы что-нибудь, — поинтересовался Рей, — о намечаемом марше стариков? Очень своевременная манифестация и, вероятно, будет иметь большой эффект.
— Брось, — возразил Аревало. — Ты представляешь, что это будет? Они восстановят против себя весь город. Зрелище Дантова Ада.
Видаль подумал, что Джими наверняка сделал бы акцент на прилагательном, чтобы подшутить над Данте, — им всем эта шуточка уже изрядно надоела.
— Зрелище светопреставления, — подтвердил Данте. — Нет, вы все-таки не отдаете себе отчет. Эти бесчинства, все эти чудовищные зверства — разве не возвещают они не что иное, как конец света?
— Каждый старик, — сказал Аревало, — приходит однажды к выводу, что конец света уже близок. Даже у меня терпение на исходе…
— А молодняк! — проворчал Рей. — Неужто мы должны восхищаться этими сопляками с их дурацкими бреднями?
— Во всяком случае, мы-то, старики, уже утомлены жизнью, — сказал Видаль.
— И ты мне будешь говорить, что погоня за модой у женщин — это не последняя стадия безумия? Разве она не указывает на полное разложение и всеобщий конец? — упорствовал Данте.
Они ехали по улице Хуана Б. Хусто, мимо Пасифико. Аревало тоже стоял на своем:
— Стариков даже трудно защитить. Пригодны только сентиментальные доводы: сколько они для нас сделали, у них тоже есть сердце, они страдают и так далее. Будто люди не знают, как избавляются от стариков эскимосы и лапландцы.
— Ты это уже говорил, — напомнил ему Данте.
— Вот видите? — своим астматическим голосом продолжал Аревало. — Мы повторяемся. Нет ничего более похожего на старика, чем другой старик — такое же положение, такой же атеросклероз.
— Такой же — что? — спросил Данте. — Когда говорят с закрытым ртом, я не слышу. Ох, смотрите, смотрите! Когда я был маленький, мы жили в соседнем квартале. Дом этот уже снесли.
Видаль вспомнил дом своих родителей — патио и глицинии, собаку Сторожа, ночной шум трамвая, который на повороте визжал, а потом ускорял ход и грохот его возрастал, пока он не проедет мимо.
— А вот вы не знаете, где был публичный дом! — сказал Аревало. — На улице Монтевидео, не доходя до авениды Альвеара. А за поворотом была конюшня.
— Что-что? — переспросил Данте.
— А помнишь, Рей, — сказал Видаль, — рядом с твоей булочной жила столетняя старуха.
— Да, донья Хуана. Когда я затеял расширение, она еще жила там. Гостеприимная была женщина. За ее столом ваша креольская кухня могла кое-чем похвалиться. Какие похлебки! Какие слоеные пироги! Я обязан ей тем, что она учила меня вашей истории, тогда как раз приезжала инфанта Исабель, я видел ее в» карете, запряженной лошадьми. У доньи Хуаны были две племянницы, одна некрасивая, другая хорошенькая, обе веснушчатые.
— Пилар и Селия, — вспомнил Видаль. — Хорошенькая, Селия, умерла молодой. Я по ней с ума сходил.
— Где те времена, — вздохнул Данте, — когда женщины бегали за нами?
Видаль подумал: «Сказать или не сказать?»