Покачнувшись, он встал с кровати и потянулся.
— Какой кошмар, – выдохнул Юра, – будь добр, водички. Помру сейчас.
— Ты такой наглый, – возмутился Тору, но за водой, конечно, сходил. По дороге он обдумывал свои чувства: вроде бы, всё осталось, как раньше, но что-то не давало покоя и заставляло чувствовать себя потерянно и глупо.
— Я не наговорил ничего?
— Наговорил, – ответил Тору. – Знаешь, сколько всего?
— Ты можешь просто сказать и не мучить и так замученного меня? – проворчал Юра.
— Это ты-то несчастный? – переспросил Тору, нарочито ярко удивившись такой наглости.
— Я, – уверенно ответил Юра. Не найдя подходящих слов, Тору кинул в него подушкой.
— Ты невозможный! Больше никогда так не делай.
— Как?
— Как сегодня, – объяснил Тору, – приполз ко мне в таком состоянии, что всё спиртом провоняло, а потом ползал по полу и много чего ещё творил. Дурак.
— Всё, что я сказал, неправда.
— Хорошо, – соврал Тору, – с прошедшим днём Зимбабве, да?
— Спасибо, – кивнул Юра и на манер тоста поднял пустой стакан, – стоп, – вдруг смутился он, – я и к тебе с этим?
— А к кому-то ещё? – сделав удивлённый вид, спросил Тору.
— Мы с Кирой пили. Коньяк. Отцовский. Родительский алкоголь вкуснее, – добавил Юра и поморщился, – даже думать не могу. Гадость какая.
— Конечно, не можешь. Все мозги вымыло.
— На самом деле, мне стыдно, – признался Юра, сжав уголок брошенной в него подушки, – хотя бы перед отцом. Те ублюдки тоже, наверное, ничего не помнили на утро. Зато я помню до сих пор и всю жизнь буду. Вот так всегда – один пьёт, делает, а помнят и мучаются другие. Стыдно до ужаса.
— Ты никого не убил, – успокоил Тору, – только доверие моей матери.
— И на том спасибо, да?
— Конечно. В наш век хорошо не приносить никому смерти, – он посмотрел Юре в глаза. Ураган смерти стих, оставляя после себя лишь дуновение приятной прохлады. Однако теперь она засела гораздо глубже в зрачках, точно выжидая своего часа.
— Смерть, – задумчиво произнёс Юра, – это ещё и жизнь такая, наверное. Не может же оно всё вот так просто, по щелчку? Раз – и нету. Закончился человек.
— Есть теория о параллельных мирах, – заметил Тору, – их много. Может быть, вообще всё не настоящее. Я мир таким с самого детства вижу. Или вот квантовое бессмертие – про то, как мы умираем только для одного мира. По идее, я тогда под поездом и остался. А твой отец, – он запнулся, но, заметив спокойствие Юры, продолжил, – остался жить в других вселенных.
— Не знаю насчёт бессмертия. Но параллельные миры не теория, – уверенно сказал Юра, – они реальны. Я уверен и даже не буду ничего доказывать.
— Я тоже уверен, – вспомнив о Юмэ и Дримленде, согласился Тору.
— А вообще, хочу, чтобы меня кремировали.
— А вам можно?
— Мне – да. Хочу так. Не хочу гнить. Хочу либо потеряться где-нибудь, либо стать пеплом.
— Разумно. Я бы тоже хотел потеряться. В лесу или на дне реки. Хотя после – уже всё равно.
— Думаешь, это страшно? – вдруг спросил Юра. Тору посмотрел на него в растерянности. Был ли смысл спрашивать это у неудавшегося самоубийцы? – Что ты чувствовал тогда? Что чувствует человек, готовый вот-вот проститься с жизнью?