Длиной в неизвестность (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тору вопросительно на него посмотрел. В фильмах люди, вышедшие из реанимации, говорили родственникам и друзьям о любви, делали предложение вторым половинкам и благодарили богов за подаренную жизнь. Юра же совершенно серьёзно заявлял, что хочет пойти на каток и «поскорее выбраться из этого ужасного места, потому что от пищащих над ухом приборов болит голова».

Тору рассмеялся, поняв, насколько абсурдной была сложившаяся ситуация.

— Если прокат со скидкой, то вообще замечательно, – добавил Юра, – по студенческим может сработать.

— Ты слишком болтлив для умирающего, – фыркнул Тору. Он чувствовал себя так же, как после экзамена, когда, вроде бы, радуешься, что всё прошло легко, но при этом на душе как-то паршиво от того, что зря волновался.

— Ну когда я был умирающим, я не болтал, – заметил Юра, – а сейчас-то чего?

— Ты болен и не хочешь мне говорить, – посерьёзнел Тору. Не лучшим решением было начать этот разговор сейчас, но обессиливший Юра вероятнее расскажет правду, чем Юра, полный энергии и идей.

— Я же говорил про свои лёгкие. На улице холод плюс я забил на дыхательные гимнастики, – объяснил он, – бронхоспазм. Не страшно, правда. Страшно было, когда я подумал о том, что так и не продал твои картины. А то пообещал, получилось, а выполнить – так сбежал. Нехорошо.

— Дурак, – нахмурился Тору, – вообще не думай об этом.

— Тогда буду думать о катке, – мечтательно сказал он, – лёд, снежные искры в лицо, скорость и ветер, чтобы щёки щипало и пальцы от холода сводило. И музыка такая дурацкая, которая на втором кругу нравиться начинает от безнадёги. Скажи этим извергам, что я чувствую себя хорошо и очень прошу отпустить меня домой.

— Дурак, – уже утвердительно сказал Тору, – сам такое говори, а я не собираюсь для тебя смертный приговор просить.

— Ой, опять драма, – Юра закатил глаза и, откашлявшись, продолжил, – если я скажу, они подумают, что у меня мозг повредился. А ты, если что, справку покажешь.

— Не смешно, – обиженно отвернулся Тору.

—А я не смеюсь. Они меня так всю зиму продержат на цепи.

— Юр, ты совсем недавно дышать сам не мог, – напомнил Тору, – если тебе будет спокойнее, то я тоже не пойду на каток.

— Да чёрт с этим катком, – махнул рукой Юра, – а про дышать…Бывает, я же сказал.

— У тебя так было?

— Так не было, – ответил Юра, – но бывает же. Вообще не вижу повода паниковать. Ты там, кстати, таблетки свои пьёшь?

— Пью, – кивнул Тору, посмотрев в окно. Та же луна. Подмигивающая и яркая луна.

— Молодец, – похвалил Юра, и, отследив его взгляд, добавил, – такая красивая, что умереть можно.

Тору вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Не послышалось. Юра действительно говорил о луне.

— Второй день такая, – Тору потянулся на стуле, почувствовав, как мышцы заломило от напряжения.

— Первый я проспал, простите уж, – отшутился Юра, и Тору готов был простить ему неловкую колкость.

***

Спустя неделю Юру выписали из больницы. Уже тогда, не почувствовав глубокой радости, Тору заподозрил неладное. Он навещал его каждый вечер, а дни проводил в университете. Несколько раз по пустякам ругался с матерью: сдерживать эмоции становилось всё сложнее, он чувствовал себя натянутой до треска струной, готовой разорваться даже от лёгкого прикосновения. Любой вопрос, заданный и с любовью, и с упрёком, заставлял Тору без злости выходить из себя. Он не ожидал, что побочные действия таблеток будут настолько мучительными. Усталость нарастала, выполнять рутинные дела с каждым днём становилось труднее. Эффект лекарства должен был проявиться через неделю, но неприятные симптомы только усиливались, превращая жизнь в ещё более страшный кошмар. Панические атаки не отступили, но теперь Тору будто наблюдал за происходящим со стороны: дрожь, сердцебиение и спутанность сознания воспринимались чужими – переживанием киногероя или им же написанного персонажа. Всё было не по-настоящему. Картонный мир приносил всё больше проблем и всё меньше радости.

Утро – будильник – занятие – рисование – вечер – ночь – сон – утро – будильник. Последовательность повторялась из раза в раз, и Тору всё меньше хотелось просыпаться в новом дне. Оставаться в старом было так же уныло: не происходило ничего интересного, а когда-то бывшее интересным померкло, мелькая на периферии отпечатком приятно-сладкого воспоминания. Не было смысла ложиться спать вовремя – выспаться не удавалось даже за десять часов. Не было смысла ложиться позже – глаза закрывались, а вялое тело размякало уже к одиннадцати часам. Не было смысла. Просто не было смысла.

Тору не понимал, как жизнь могла настолько измениться всего за неделю, но уже не помнил, действительно ли когда-то было иначе. Может быть, ему казалось, что он чувствует себя удовлетворённым? Печальным? Чувствует страх, за себя, за мать, за Юру? Чувствует? Ещё недавно он дрожал у дверей реанимации, рыдал, сидя под холодной водой, и обещал Юре сходить с ним на каток. Сейчас же Тору позорно для самого себя прятался от Юриного голоса, от его идей и патологической неусидчивости. Тору было до тошноты стыдно за своё поведение – или тошнило от таблеток? Ему хотелось, чтобы мир в одно мгновение замер и превратился в мусорное ведро из тел, неба и воздуха.

Каждый день, вставая с кровати, он повторял себе, что нужно ещё немного подождать, что таблетки не могут подействовать сразу, что мир действительно – да-да, просто посмотри на свои картины! – был другим, живым и податливым, миром с катком, новым годом и пиццей, миром с подступающей весной, цветением и случайно найденной любовью.

Тору всё понимал. И не дождался. Спустя две недели и три дня после начала лечения он, переступив через сомнения, пропустил таблетку. На следующий день пропустил вторую, потом – третью и четвёртую.

А потом мир постепенно снова стал чувствоваться. Не изменившийся, холодный и мёртвый мир. Краски вернулись, но ни одной – яркой и насыщенной. Мёртвые. Мёртвые. Мёртвые. Тору и сам был мёртвым. Наверняка был и не посмел бы сомневаться, если бы не некстати обострившиеся чувства.

«Что-то вроде синдрома отмены, – думал он, трясущимися от бессилия руками натягивая на голову свитер, – нужно подождать», – успокаивал себя, второй час отдыхая после мытья посуды.