— Ты серьезно. Знаю, знаю. Черт. Ладно, встретимся там, где ты нас высадил. Да, мы недалеко ушли, — засмеялся он. — Я работаю над этим.
— Что происходит? — спросила я.
— Звонил Питер, — он убрал телефон в карман, — мы забыли чертов пакет.
— Пакет с наркотиками? Тот самый, который нам нужен, чтобы подставить сенатора?
Я не знала: плакать мне или смеяться.
— Да, именно его, — он вздохнул, убирая мокрую прядь волос с моей щеки. — Ты понимаешь, насколько мы опасны вместе?
Мы как два химических вещества: такие разные и похожие, вызывающие коррозию всего, чего касались. Но молекулярная связь была слишком сильна и не давала распасться. Притяжение неоспоримо. В итоге эти два соединения воспламенятся и подорвут все к чертовой матери.
Я закрыла глаза и вздохнула.
— Бум.
Через десять минут, мы, забрав спортивную сумку, оказались через дорогу от особняка сенатора. Он оказался совсем не таким, как я ожидала. Хоть рассказы Эдварда о месте, где он вырос, были неконкретными — я представляла себе бледно-голубой дом с белой оградкой и газоном перед ним, но никак «Four Seasons» (примеч. канадская компания, оператор сети гостиниц класса «люкс»).
Это великое открытие стало разочарованием, вскоре сменившимся сомнением. Да мы ни за что не сможем пробраться в здание! Меры безопасности оказались на высоте. Выглядящие как сотрудники секретных служб парни в черных костюмах и с наушниками в ушах, были настороже и в полной боевой готовности. Множество прикрученных к столбам камер с возможностью приближения и панорамного обзора, направленных наружу и на хромированные двойные двери, ведущие в отель. Они записывали лицо каждого, кому не повезло пройти через Форт-Нокс по пути на работу.
— Блядь, кем себя считает твой отец? Чертовым президентом? — проворчала я, недоверчиво покачав головой.
— Нет, — с оттенком обиды в голосе ответил Алекс. — Урод считает себя богом.
В моем парне было скрыто многое, но встречающимся на пути людям внешне он представлялся лишь человеком, вселяющим страх. Я же видела больше, потому что он позволял мне это.
Он хотел отомстить, но был достаточно умен, чтобы понимать: это ничего не изменит. Боль останется, и будет мучить его в последующие дни и годы. Это дело и все за ним следующие — лишь временный пластырь на глубокой ране, которая никогда не затянется.
Из-за него мое сердце разбивалось на миллион кусочков.
— Они придурки, малыш, — сказала я, взяв его под руку и прижавшись ближе не только в поисках тепла, но и в желании утешить. — Плевать на них.
— Да, знаю, — произнес он, свободной рукой щелкнув меня по носу, пытаясь поднять настроение. — Ну и что думаешь, Мелкая? Пора начинать вечеринку?
Из кармана куртки я вытащила секундомер.
— Думаю, у нас всего сорок две минуты и тринадцать секунд до приезда сенатора, чтобы зайти и сделать задуманное.
— Сорок две минуты?
— Ну… — я опустила взгляд, — теперь сорок одна.
— Этого более чем достаточно, — отмахнулся он.
Я рассмеялась.
Неважно, сто лет у нас на это дело или пять минут, мы обязательно не успеем. Непреодолимая тяга друг к другу была нашей ахиллесовой пятой, и, в конце концов, мы поплатимся свободой за эту слабость, за свою рассеянность.
— Пошли, — позвал он, отходя от края тротуара и поворачивая на север.
Он обнял меня за плечи, мы сделали пару шагов, когда поднявшийся ветер взъерошил мои волосы и хлестнул ими по лицу. Было такое чувство, словно в кожу впились тысячи ножей, пронизывая холодом до костей.
Я вздрогнула.
Алекс, услышав стук моих зубов, опустил взгляд и приподнял бровь.
— Замерзла?