Старик содрогнулся.
– Это жуткое место. Трепещущее сердце Библиотеки… – Он выкатился из бытовки, показывая дорогу. Бенни последовал за ним.
– Моя мама говорит, что Переплетную мастерскую закрыли.
– Да, они хотят, чтобы вы так думали.
Они вышли в огромный зал обработки книг. По периметру над многочисленными дверями горели огоньки аварийных выходов, давая достаточно света, чтобы различить очертания выстроившихся по обе стороны зала тележек, в которых рядами стояли книги, вертикально, как солдаты, лицом к центральному проходу. Книги стояли побатальонно – на каждой тележке ярко-синяя табличка с жирными черными цифрами, да и на самих книгах виднелись полоски бумаги пастельных тонов: зеленого, желтого и розового – с номером отдела, ключевыми словами и прочей информацией. Это были новые книги, шеренги новобранцев со свежими лицами.
– Говорят, в Переплетной водятся привидения, – сказал старик, прокладывая дорогу через лабиринт тележек. – У меня другая теория. Но оттуда действительно доносятся какие-то звуки. Странные звуки. Призрачная музыка.
– Джаз? – уточнил Бенни.
Старик остановил свое кресло, украдкой огляделся по сторонам и поманил Бенни, чтобы тот наклонился поближе. В его налитых кровью глазах горел огонь. Это были безумные глаза. Глаза поэта.
– Калипсо, – прошептал он в лицо мальчику. От него пахло водкой.
– Что это такое? – прошептал Бенни в ответ.
– Это музыка с Карибских островов. Песни африканских рабов, которых французы везли в цепях, когда чернокожими торговали как вещами. Это были ужасные, ужасные дни… – Славой тихо запел: – «Дэй-о, Дэй-эй-эй-о. Приходит дневной свет, и я хочу пойти домой…»
Он закрыл глаза и вздохнул.
– Ах… Белафонте…
– А это что?
– Гарри Белафонте. Певец Калипсо. Очень красиво пел.
– Он умер?
– Нет. Но он уже очень стар.
– Если он не умер, как может его призрак там находиться?
– Значит, это призрак живого человека. – Старик нахмурился и покачал большой лохматой головой. – Не придирайтесь, молодой человек.
Славой снова запел, на сей раз громче: «Давайте, мистер Талли Мэн, подсчитайте мне банан…» Он начал вставать с инвалидного кресла, разгибая ноги, одну настоящую, другую протезную, как будто песня поднимала его, пока он не выпрямился во весь рост. Он размахивал по сторонам руками и вращал бедрами, отчего просторное пальто раздувалось и колыхалось.
Бенни нервно наблюдал за происходящим.
– Разве тут можно шуметь?
Старый поэт, не обращая на него внимания, начал кружиться на месте, неуклюже подпрыгивая на здоровой ноге.
– Приходит дневной свет и…
В этот момент откуда-то вдруг донесся громкий звук, похожий на выстрел или хлопанье двери. Старик схватил Бенни за рукав.
– Ложись!
Они упали на пол и притаились. Бенни вслушивался, напрягая слух, расширяя его охват до самых дальних уголков Библиотеки, но не слышал ничего, кроме далекого гула, к которому уже успел привыкнуть. Звук – это движение объектов в пространстве, но ничто вокруг не двигалось. Запутанная паутина пандусов, спусков и конвейерных лент была неподвижна, она застыла во времени, как эскалаторы. Откуда же доносится этот гул?
– Все нормально, – сказал Славой, забираясь обратно в кресло. – Горизонт чист.
Они осторожно двинулись вперед по проходу между тележками с книгами. Теперь колесики инвалидного кресла поскрипывали за спиной Бенни. Впереди на стене из стеклянных блоков висела покрытая пылью длинная синяя вывеска:
ПЕРЕПЛЕТНАЯ МАСТЕРСКАЯ ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ