– Какая у тебя красивая кожа, – сказала Лейлани.
Аннабель подумала, что ослышалась.
– Извините, что? – Голос прозвучал глухо и гнусаво.
– Кожа у тебя, – повторила Лейлани. – Красивая. Такая гладкая. Как мрамор. Или алебастр.
Ее руки двинулись вверх вдоль позвоночника Аннабель, разминая напряженные мышцы плеч и шеи. Такая маленькая девчушка, а какая сильная, подумала Аннабель и немного расслабилась, поддаваясь уверенным прикосновениям. От массажного масла ее кожа сделалась скользкой и запахла лавандой. По животу и всей передней части тела растекалось приятное тепло, которое, казалось, шло снизу от массажного стола. Он, видимо, с подогревом, подумала она. Как здорово.
– Не сильно давлю? – спросила Лейлани.
– Хорошо, – ответила Аннабель, и так оно и было. Достаточно, чтобы размять все хрупкие ноющие точки, но не настолько сильно, чтобы причинить боль. Почему она не додумалась до этого раньше? Это же самое прекрасное ощущение – отдать себя в чужие руки. Никто не прикасался к ее телу так, с тех пор… нет, она проходила медосмотр, но это не в счет, и обычно врач при этом что-нибудь ворчит насчет высокого давления, диабета и того, что Аннабель ей нужно похудеть. А эта девчушка на нее не ругалась. Действуя ладонями, предплечьями и даже локтями, она уверенными размашистыми движениями выгребала из складок и узелков ее тела годами копившееся напряжение. Это было чудесно. Из глаз Аннабель потекли слезы. Почему она заплакала? Совершенно непонятно, но слезы текли по носу и капали через отверстие для лица на пол. Аннабель чувствовала, что у нее перехватывает дыхание. Она попыталась сдержать нараставшую внутри дрожь, чтобы Лейлани ничего не заметила, но все напрасно. Дыхание прерывалось спазмами, и вскоре все ее тело затряслось. Руки Лейлани застыли.
– Как ты там, милая? – спросила девушка. – Тебе что-нибудь нужно?
Аннабель отрицательно потрясла головой.
– Ладно. Бывает. Иногда человеку нужно просто хорошенько выплакаться, так что давай, не стесняйся, но если нужен будет платок или водичка, скажи мне, хорошо?
Громкий всхлип сотряс тело Аннабель, потом второй, третий, а потом она уже ничего не могла с собой поделать. К своему ужасу, она почувствовала, что весь массажный стол сотрясается от ее рыданий, но Лейлани, похоже, перестала обращать на это внимание. Она продолжала разминать и поглаживать ее тело, двигаясь от спины к ногам, потом добралась до рук и даже ступней. Она работала долго и уверенно, наклоняясь к сложным местам. Аннабель хотела как-то объяснить свою реакцию, но практически не могла говорить, лежа лицом в отверстии подголовника, а по мере того как плач затихал и дыхание успокаивалось, потребность в словах проходила. Лейлани перевернула ее на спину, положила на глаза пахнущую лавандой подушечку, и Аннабель лежала так, слушая звуки колокольчиков и флейты. Время от времени по ее телу пробегала дрожь, как от толчка, но все вокруг было так тихо и спокойно, что вскоре она провалилась в сон.
Проснулась от голоса Лейлани, которая ласково окликала ее по имени.
– Ой, простите меня, пожалуйста! – воскликнула она. – Я не хотела…
Ей было стыдно за свою невоспитанность, но Лейлани только рассмеялась.
– Не волнуйся. Сон – это хорошо. Значит, тебе это было нужно. Вот, попей воды. Потом, не торопясь, одевайся, я подожду снаружи.
Она вышла из комнаты. Некоторое время Аннабель лежала, моргая и глядя в потолок, затем медленно села и спустилась на пол. Ей было немного не по себе, и она сделала глоток воды – та была со вкусом лимона и освежала. Она медленно оделась, переживая каждое слабое ощущение, каждое мелкое движение, как в первый раз. Вот лифчик сдавил грудь. Вот руки скользят в рукава. Вот голова вынырнула из водолазки на свет. Это состояние было похоже на сон, хотя она давно не чувствовала в теле такой бодрости. На выходе из комнаты она взглянула в зеркало и остолбенела от увиденного. Белки ее глаз налились кровью, кожа покраснела и покрылась пятнами. На щеках остались глубокие, похожие на шрамы складки от швов подголовника. Распущенные волосы слиплись от массажного масла и приклеились ко лбу.
Лейлани ждала ее в приемной.
– У меня ужасный вид! – пожаловалась она, расплачиваясь, но Лейлани покачала головой и крепко обняла ее.
– Нет, ты вся светишься!
Аннабель уже не помнила, когда ее в последний раз обнимали по-настоящему. Пассажиры в автобусе пялились на нее, но ей было все равно. Да, мне сделали массаж, думала она, встречаясь с ними взглядом. Я из тех женщин, которые не забывают ухаживать за собой.
Ночью, лежа в постели, она провела руками по щекам, а затем дальше, вниз по шее к плечам. На ее прекрасной, алебастровой коже еще оставались следы массажного масла. Она поднесла к лицу комок фланелевых рубашек Кенджи, и слабый запах дыма и лаванды защекотал ноздри. Руки двинулись вниз по телу, задержались, чтобы потрогать груди, поползали по животу и остановились между ног. Как давно это было?
Она не могла прикоснуться к себе там, не вспоминая Кенджи, а это ее всегда расстраивало. Теперь она осторожно подвигала пальцами взад-вперед и почувствовала легкую теплую пульсацию в глубине тела. Она уткнулась лицом во фланель и вспомнила, как волновалась в ту первую ночь, стоя перед ним обнаженной, и как он смотрел на нее, и как его лицо выглядело в свете уличного фонаря – или это была луна? Нет, луна была в переулке в ту ночь, когда он умер. Ее ноги сами собой дергались под спутанными простынями. Только не это, подумала она, пожалуйста, не надо об этом сейчас, и рука ее ответила быстрыми движениями, когда она вспомнила, как его губы путешествовали по ее телу, как он поочередно брал ее груди и лизал соски, бормоча: «гладкий, как персик». А когда он опустился на нее сверху и проскользнул внутрь, навстречу ему в ней открылась, как показалось Аннабель, бесконечная пустота. И теперь ее пальцы двигались так же уверенно, как и он, так что, когда она кончила, ее тело выгнулось дугой, а из горла вырвался крик, который она сразу же заглушила фланелью. Потом она лежала, настороженно прислушиваясь, но в доме было тихо. Слышно было только биение крови в ушах, и она расслабилась. Когда дыхание успокоилось, Аннабель еще раз вспомнила то ощущение. Словно таешь. Мокрая, но счастливая. Иссякла, но в хорошем смысле. В ту ночь она хорошо выспалась.
Наутро, подойдя к холодильнику за молоком для кофе – а она не забыла купить молоко, возвращаясь с массажа, – Аннабель заметила, что что-то изменилось. Стихотворные магнитики. Слова были переставлены, и стихотворение Кенджи исчезло. Она почувствовала, как кровь прилила к лицу. Бенни? Зачем ему было это делать? Ведь он знает, как много эти строки для нее значат! Она уставилась на мешанину слов, ища старое стихотворение, но оно исчезло, а на его месте было что-то другое, одна новая неровная строка.
гладкая как персик спящий
Аннабель уставилась на магнетические слова, чувствуя, как у нее слабеют колени.
Кенджи?..
Бенни
Вот черт! Нет, ну, серьезно! Я же говорил, что сексуальная жизнь моей матери – закрытая тема! Мы же говорили об этом, и мне казалось, достигли взаимопонимания по вопросу конфиденциальности. То есть я понимаю, что она скучала по моему отцу, и я рад, что массаж ей помог, но знать все остальное мне на хрен не нужно было, понимаешь? И теперь я уже никак не смогу этого не знать, не смогу это «развидеть», и это паршиво.
Хотя на самом деле, может быть, я уже знал это, но как бы заблокировал или что-то в этом роде, потому что я, кажется, припоминаю, что однажды ночью слышал такой крик. Я спал, но от этого крика проснулся и лежал в темноте, прислушиваясь. Это определенно был не папин голос, и от того, как разговаривают вещи, он тоже отличался. Этот голос безусловно принадлежал человеку, и он был похож на мамин, но не грустный плач, как обычно. Это был какой-то более ранний звук, который я помнил еще с тех времен, когда отец был жив, и они спали вместе у себя в спальне. Раньше оттуда доносилось много шума, но я был маленький и ничего не понимал. Иногда по ночам, когда дверь в их спальню была закрыта, я слышал такие голоса, как будто мои родители дрались, и это было страшно. В другие разы я слышал шепот и хихиканье, и от этого чувствовал себя одиноким, но не так чтобы очень. А как-то раз был такой звук, который одновременно пугал и вызывал чувство одиночества; он начинался низко, как стон, а заканчивался то ли криком, то ли приветственным возгласом. Какой-то торжествующий крик. Так вот, этот голос был очень похож на тот. Некоторое время я прислушивался, но больше этот звук не повторился, и я снова заснул. Не могу сказать, что я сильно встревожился.
Но теперь понятно, почему в то утро она так взбесилась из-за этих дурацких магнитов на холодильнике. Она зашла в мою спальню, шепча: «Бенни, Бенни, проснись!» Было еще темно, и я сначала подумал, что это опять какой-то случайный предмет пытается привлечь мое внимание, поэтому я проигнорировал ее, но потом она начала трясти меня, и я открыл глаза. Она включила мою прикроватную лампу, и лицо у нее было розовое и возбужденное. Она спросила меня про магнитики на холодильнике – играл ли я с ними, и я сказал, что ни разу, потому что я действительно этого не делал. С тех пор, как она набросилась на меня за то, что я испортил папино стихотворение, я старался держаться подальше от этих магнитов. Я понимал, как много они для нее значат. Но когда я это сказал, мама так и ахнула, и у нее стал такой безумный взгляд, и она сказала, что там появилось новое стихотворение, и если не я его составил, то кто? Она потащила меня на кухню посмотреть, ну, и правда, магниты висели так, как будто их кто-то двигал, но, честно сказать, на стихотворение это было не очень похоже. Всего одна строчка, что-то о персике. И я такой: «А может, ты сама это сделала, просто ходила во сне, спустилась на кухню и передвинула их» – а она посмотрела на меня так, как будто я ее ударил.