Вы же, наверное, знаете, что у нас здесь только что прошли выборы. Я знаю, что в Японии примерно такая же демократия, как и у нас. Неужели и ваши политики ведут себя как хулиганы на детской площадке? Устраивают ли ваши граждане после этого бунты на улицах? Не помню, писала ли я, что зарабатываю на жизнь тем, что слежу за новостями. Не бог весть что за работа, но я могу заниматься этим на дому и получать за это медицинскую страховку, которую в Японии, кажется, вы получаете автоматически, это так? Это, должно быть, здорово. Мне нечасто поручают следить за международными новостями, поэтому я мало что знаю о Японии. В вашей стране школьники стреляют друг в друга? Горят ли у вас леса?
Я не хотела зарабатывать на жизнь таким образом. Это реально угнетает. В детстве я хотела стать детским библиотекарем. Я даже какое-то время училась на библиотекаря, но мне пришлось бросить учебу, когда я забеременела. Это нормально, ведь я люблю своего сына. Он – лучшее, что было и есть в моей жизни, но все же мне бы хотелось быть и библиотекарем, и матерью. И женой, потому что мне сейчас очень не хватает этого. Я так скучаю по Кенджи! Я все еще думаю, что если бы он был жив, у Бенни не было бы всех этих проблем. Я продолжаю винить во всем себя.
Вот, я только что позвонила в полицейский участок и заставила их принять мое заявление. Теперь я знаю, как это сделать, и у меня это хорошо получается. Скоро я буду знать всех дежурных офицеров по именам. Сегодня вечером со мной разговаривала женщина-полицейский, и она спросила, не поссорились ли мы с сыном накануне. Я честно ответила, что нет, не в этот раз. Первые два раза он злился на меня, но на этот раз я спала, когда он ушел, а перед уходом он сложил мои футболки. Это было как подарок! Он сложил их по вашему японскому способу, который я ему показала, и когда я проснулась, все рубашки были разложены в ящике по цвету. Мило, правда? Кто из детей еще так поступает? Но этого я полицейским не говорила.
В ночь смерти Кенджи, перед тем как он ушел из дома, мы поссорились. Я даже не помню, как это началось. С какой-нибудь глупости. Мы были в спальне, и он готовился к концерту. Может быть, он сказал, что придет поздно, чтобы я не ждала. Ждать я и правда терпеть не могу, но когда тебе говорят не ждать, это ведь еще хуже, понимаете? Я просто хотела, чтобы он остался дома. Я хотела, чтобы он захотел остаться дома с женой и сыном, и видимо, в глубине души я понимала, что он опять начал употреблять наркотики. А еще, помнится, я смотрела, как он застегивает фланелевую рубашку, и вдруг сказала что-то вроде: «ты уже не бываешь дома», или «мы тебя никогда не увидим», и он грустно улыбнулся мне и надел эту свою дурацкую шляпу-поркпай. Он выглядел так великолепно в этой шляпе, наверное, это и стало последней каплей – то, как великолепно он выглядел, и эта грустная улыбка. Он как будто соглашался, что я права, но при этом великолепно выглядеть, тусоваться в клубе и балдеть с группой – это якобы выше его сил, что, конечно, абсолютная ерунда. Он стоял перед зеркалом, поправляя наклон шляпы, и я как-то потерялась. Я ничего больше не сказала. Просто сидела на кровати, а он поцеловал меня в лоб и спустился вниз. Я слышала, как он взял в гостиной свой кларнет и надел пиджак.
Тогда я встала и спустилась на кухню. Он стоял перед дверцей холодильника и возился с магнитами. Тогда я этого не знала, но он писал мне стихотворение. «Я скоро вернусь», – пообещал он, но мы оба знали, что это неправда.
«Не утруждайся», – сказала я как можно холоднее, и когда он вышел через заднюю дверь, я взяла свой любимый розовый чайник, который стоял на столе, и бросила ему вслед. Чайник разбился об дверь. Я уверена, что Кенджи это слышал.
Вот стихотворение, которое он оставил мне на холодильнике:
Моя изобильная женщина мать богиня любовь
Мы симфония вместе
Я без ума от тебя
Я обнаружила это стихотворение позже той ночью, когда вернулась из больницы, но мой муж к тому времени был уже мертв.
Откинувшись на спинку стула, Аннабель долго смотрела на экран. Стихотворение она процитировала, потому что хотела закончить письмо на более оптимистичной ноте. Не такое уж и хорошее стихотворение. Просто глупый стишок из магнитиков на холодильнике. Она перечитала написанное. Письмо превратилось в сплошную слезную жалобу, и ей было неловко его отправлять, но как раз в тот момент, когда она собиралась удалить письмо, ее взгляд остановился на словах «детский библиотекарь». Она вспомнила об инциденте с туалетом, вспомнила офис службы безопасности, охранника и маленькую библиотекаршу. Как ее зовут? Она ведь дала Аннабель свою визитную карточку и сказала звонить, если что-нибудь понадобится. Она была такой дружелюбной – разве нельзя считать ее другом? Может быть, это и есть та самая «социальная сеть»? Где же ее карточка?
Она нажала «Отправить», а потом встала и начала рыться в кучах журналов и почты, осторожно переставляя стопки с места на место. Надо было отсканировать эту карточку или хотя бы занести имя и номер библиотекарши в телефон! Ну, почему она такая неорганизованная! Она нашла стопку устаревших купонов, скрепленных скрепкой, и выбросила их. Она нашла счет, который нужно было оплатить, и тарелку с крошками от рогаликов и сушеным сливочным сыром. Она нашла письма от адвоката Негодного – да, она недавно искала их, но теперь им придется подождать. Самое главное сейчас – найти Бенни. Аннабель вдруг почувствовала – назовем это материнской интуицией – что маленькая библиотекарша может ей помочь. Просто нужно найти ее карточку.
Не преуспев в гостиной и расстроившись, она пошла на кухню, предположив, что могла оставить карточку там. Форма для запекания с макаронами и сыром стояла нетронутой на плите. Аннабель не хотела есть, но на случай, если Бенни вернется домой голодным, она накрыла еду крышкой и поставила в холодильник. Когда она закрывала дверцу, ее внимание задержалось на магнитиках. Их расположение чуть-чуть изменилось. Слово «мать» отделилось от «боли» и перекочевало из одного стихотворения в другое, подобравшись поближе к «луне». Рядом с «луной» теперь висели два других магнита, которые, казалось, хотели стать частью нового созвездия слов:
мать луна успокойся
Под последним магнитиком на дверце холодильника висела визитная карточка маленькой библиотекарши.
Кори ее звали.
Кори Джонсон.
Ты проскользнул в дверь, миновал охрану и добрался до эскалатора как раз в тот момент, когда по системе громкого оповещения объявили: «Библиотека закрывается через десять минут». Ты поднимался вверх, плавно скользя мимо нисходящего потока посетителей, натянув капюшон и пряча лицо, потому что твои глаза еще горели и из них текли слезы. Второй этаж. Третий. Четвертый. Туалет был там, где ему и полагалось быть, так что ты прошмыгнул туда и держал лицо под краном, пока жжение не утихло. Пятый этаж. Шестой. Твое тело вибрировало, а время творило странные вещи – то шло, то останавливалось, то ускорялось, то замедлялось. Может быть, это было действие слезоточивого газа. Восьмой этаж. Девятый. Там ты сошел с эскалатора и направился к кабинкам по узкому пешеходному мосту. Студента-астронома не было, но машинистка еще стояла там, укладывая свой ноутбук. Ты отвернулся, но она уже заметила тебя.
– Привет. Вот ты и пришел. Давно не виделись, – сказала она, изучающе глядя на твое опухшее лицо и покрасневшие глаза, потом пожала плечами и, застегнув молнию на рюкзачке, накинула его лямки на свои худые плечи, но, проходя мимо тебя, задержалась. – Собираешься тут ночевать?
Ты продолжал молчать, хрипло дыша и глядя в пол, готовый в любую секунду убежать.
– Твоя мама знает, что ты здесь? – продолжала она, а затем, не дожидаясь твоего ответа, обращаясь уже больше к самой себе: – Нет, полагаю, не знает. Бедняжка. Она будет волноваться… – Она рассматривала тебя еще несколько мгновений, а потом похлопала по руке. – Что ж, до встречи. Ты, наверное, знаешь, что внизу, в бытовке рядом с Переплетной, есть чем перекусить. Я так понимаю, ты именно туда направляешься?
Ты не думал идти в Переплетную, но это почему-то имело смысл, и ты кивнул.
– Ну, будь осторожен. Знаешь, в Переплетной всякое может случиться. Можно и в переплет попасть. Не стоит там надолго задерживаться. – Увидев, что на твоем лице промелькнуло беспокойство, она еще раз похлопала тебя по руке и добавила: – Все в порядке. Ты выживешь.
Так себе утешение.
Когда она ушла, ты заполз под стол в своей кабинке и свернулся калачиком, обхватив колени. Твое тело еще дрожало. Ты слышал звуки: шаги и голоса вдали, прерывистое дребезжание тележек и тяжелый гул полотера, который приближался все ближе и ближе. Может, этот уборщик был одним из друзей Бутылочника? Может быть, он был пьян. В том, как он управлял старым аппаратом, было что-то музыкальное, как будто он сам слушал музыку во время работы, медленно и размашисто водя по дуге тяжелыми вращающимися щетками, проходя по каждому дюйму пола. Наверное, вальс. Ты откуда-то знал это, как знал и то, что, когда он наконец доберется до твоего укромного уголка и сунет тупое рыло полотера к тебе под стол, наткнувшись на твое бедро, и наклонится, чтобы увидеть помеху, он не увидит, что это ты свернулся там калачиком, – и не потому, что он был пьян, а потому, что ты был невидим.
По крайней мере, так ты говорил себе, дожидаясь, пока утихнут гул полотера и остальные звуки. Ты ждал последних щелчков, указывающих на то, что последний сотрудник запер двери и покинул здание. Ждал, пока Библиотека погрузится в глубокую, темную тишину дремлющих книг и слов, спрятанных на ночь между их обложками. И когда это произошло, ты выполз из-под стола и спустился в Переплетную.
Кори Джонсон была еще в Библиотеке, когда Аннабель ей позвонила. У Кори никогда не получалось уйти прямо в девять, в час закрытия, а в тот день она задержалась дольше обычного. День выдался ужасный, и она была измотана. Накануне Кори допоздна не спала, наблюдая за результатами выборов и надеясь вопреки всему, но к 3:00 утра результат был ясен, и она отправилась спать. Наутро все пассажиры в автобусе были хмурые, с каменными лицами и поглядывали друг на друга с подозрением. Комната для персонала в Библиотеке напоминала похоронное бюро. Социальная служба библиотеки разослала сотрудникам электронное письмо с предложением психологической помощи всем, кто сильно расстроен.
– Расстроен? – фыркнул ее приятель Хулио, стоя у микроволновки. – Следовало сказать «в ужасе». Это как проснуться и обнаружить себя в романе Филипа К. Дика[74].
Библиотека всегда казалась Кори зеркалом окружающего мира, а в тот день – больше, чем когда-либо. Библиотекари ходили вокруг, как зомби, невыспавшиеся и растерянные, да и посетители нервничали. К полудню в мужских туалетах было зафиксировано два случая передозировки. Дежурные библиотекари сделали виновникам беспокойства инъекции наркана[75] – их обучали этому, хотя никому из них это не нравилось, и на какое-то время все отвлеклись на эти инциденты, но потом снова вспомнили о выборах. Как это произошло? Как такое могло произойти? «Как будто кто-нибудь умер», – думала Кори. Сегодня все хорошо, и ты думаешь о том, чтобы замутить с какой-нибудь милой девчушкой из «Тиндера»[76], а назавтра ты узнаешь, что умерла твоя бабушка, и все летит к чертям, и в твоей жизни появляется большая пустая дыра, где раньше была бабушка Ди. Кори вспомнила тот жуткий страх, который она испытала, когда мать позвонила из больницы, а потом горе во всех его стадиях, и в общем, этот день не так уж сильно отличался. К тому времени, когда Библиотека закрылась, она успела пройти через шок, недоверие, отрицание и гнев и провела несколько часов, изучая канадское гражданство, прежде чем погрузиться в полноценную депрессию. Ко времени закрытия Библиотеки фазы приятия ситуации все еще не было видно.
[74] Филип К. Дик – американский писатель-фантаст, затрагивавший темы политики и онтологического сомнения. Характерная цитата: «1. Те, кто согласен с тобой, безумны. 2. Те, кто с тобой не согласен, обладают властью».
[75] Наркан – средство, применяющееся как антидот при передозировках опиоидов.
[76] Тиндер – телефонное приложение для знакомств с учетом геолокации.