Она вздохнула и сунула костыль под мышку.
– Отдохни немного, – сказала она. – Потом принесу обед, если тебе не станет лучше.
Все утро из «центра управления полетами» доносились голоса: резкие голоса кандидатов, бодрые, оптимистичные голоса ведущих новостей и напыщенных экспертов, перемежаемые экстравагантными оркестровыми репликами. Унаследованным от отца музыкальным слухом ты легко различал тематические вступления и концовки: мрачные эпические – для конфликтов на Ближнем Востоке, призывные патриотические гимны – для сенсационных историй в США. Ты лежал в своей затемненной комнате, слушая, как нарастает и затихает музыка, пока, наконец, не провалился в сон без сновидений.
Около полудня Аннабель принесла крекеры и куриный суп-лапшу в термосе и разбудила тебя. Она сидела на краю твоей кровати, вытянув ногу и опираясь на костыль, и смотрела, как ты ешь.
– Как ты себя чувствуешь?
– Голова болит.
– А температуры уже нет, – сказала она, потрогав тебе лоб.
– Правда, болит. Такое чувство, что вот-вот взорвется. – Ты протянул ей полупустую чашку и снова лег.
– Это все? Больше не будешь есть?
– Я не хочу.
Она допила остаток, навинтила чашку обратно на термос и встала.
– Я поеду через пару часов. Уверен, что не хочешь поехать со мной?
Ты отрицательно покачал головой, отчего стало еще больнее, и ты зажал уши руками, придавив посильнее, чтобы они не оторвались.
В тот день что-то в новостных лентах стало изменяться, как будто кто-то натягивал струны все туже. Высота звука повысилась, а колебания усилились, превратив звуки в дребезжащие осколки, которые пробивались сквозь щели в полу и под дверями, сверкая и режа слух. Ты надел наушники, но это не помогло. Ты накрыл голову подушкой и попробовал петь, но острые осколки пробивались сквозь тот дрожащий стон, который только и смогло издать твое больное горло. «Заткнитесь, – шептал ты. – Заткнитесь, заткнитесь, пожалуйста». Наконец, когда все это стало невыносимым, тебя осенило. Ты встал и пошел в спальню Аннабель.
С тех пор, как она стала спать внизу, гнездо, которое она устроила на койке, пустовало. С того дня, как вы с ней ели китайскую еду, и ты потом лежал на животе, а мама чесала тебе спину, прошло больше года. Тогда ты был другим. Совершенно другим мальчиком. Воздух здесь стал спертым и кислым. То там, то сям виднелся клетчатый фланелевый рукав какой-нибудь из старых отцовских рубашек, выглядывавший из-под сырого клубка постельного белья, как утопающий среди волн. В комоде в углу все еще не хватало одного ящика, и прогал был похож на темный открытый рот. Шум от новостных лент здесь был еще громче, он напомнил тебе о том, зачем ты пришел, и ты, перешагнув через груду книг, направился к шкафу. В коробке со старым отцовским микшерным оборудованием ты нашел кабель для наушников. Ты подключил один конец к наушникам, а другой – к стереосистеме – и поставил пластинку с записью знаменитого концерта Бенни Гудмена в Карнеги-холле в 1938 году.
При первом медном всплеске «Don’t Be That Way» твое тело со вздохом расслабилось. И почему ты не подумал об этом раньше? Музыка нарастала и наполняла твои уши, и когда она перешла в веселый, приподнятый, мелодичный свинг, твоя голова начала покачиваться в знакомом ритме. Когда заиграла медленная, вкрадчивая «Sometimes I’m Happy», ты поднял глаза и увидел свое отражение в мамином зеркале. На тебя смотрел серьезный мальчик в огромных наушниках, этакий маленький астронавт. Ты засучил рукава, и астронавт сделал то же самое. Ты показал ему свое предплечье, где подсыхало созвездие звезд, оставив крошечные сморщенные шрамы.
Теперь твоя рука была похожа на руку Алеф. Ты поднес руку к губам и поцеловал звезды, и у тебя опять заныло сердце. Ты отвернулся от зеркала, лег, зарылся в гнездо и, закрыв глаза, погрузился в похрипывающий старый добрый джаз.
Ты проснулся от стука иглы, обегавшей круговую канавку в конце пластинки. В комнате было темно, а над тобой стояла Аннабель с таким печальным выражением лица, что ты, испугавшись, сел на койке.
– Что случилось?
Она наклонилась и осторожно сняла наушники с твоей головы.
– Прости, милый. Не хотела тебя будить, – заговорила она, выключила проигрыватель и положила прохладную ладонь тебе на лоб.
– Который час?
– Уже поздно. Поспи еще.
Снизу донесся приглушенный звук одинокой телестанции, и тогда ты вспомнил.
– Все кончено? Ты голосовала?
– Да, – сказала она. – Все кончено.
Ты попытался встать, но она мягко толкнула тебя обратно.
– Лежи, – велела она. – Мне еще всю ночь работать.
Когда ты снова проснулся, на улице было светло, и ты чувствовал себя гораздо лучше. Новостные каналы были выключены, но в воздухе чувствовалось какое-то новое напряжение, как будто сам воздух был взбудоражен. Ты встал и вернулся в свою комнату. Волнение, казалось, доносилось снаружи, но когда ты посмотрел в окно, в переулке никого не было. Что же это за шум? Это было какое-то неровное гудение, похожее на сердитое жужжание миллиона пчел. Может быть, это у тебя в голове?
Нет. Звук был реальным. Он шел из внешнего мира.