Щвейцар: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Добро пожаловать в сей храм, который есть твой дом и мой! — возгласил мистер Локпес, пожимая ему обе руки. Затем, легонько похлопав его по шее и ушам, повел знакомить с членами своей семьи. Жена поприветствовала вновь прибывшего, ощупав двумя пальцами его щеки; старшие дети покрутились хороводом, дотрагиваясь до его головы; младшие же, которые не вышли ростом, безостановочно лупили его по коленкам, словно те были деревяшкой, и им хотелось проверить их на прочность. Хотя остальные верующие еще не пришли, господин Джон Локпес начал свою проповедь или общее наставление, изложив его приблизительно следующими словами:

— Посредством растираний и самопроизвольных ласковых касаний, свободных от любых нечистых земных помыслов, возникает и распространяется световая любовь, и это неистощимое молекулярное тепло есть источник постоянной, божественной и человеческой радости, поскольку посредством непрерывных контактов мы получаем и отдаем чистое излучение, которое соединяет нас с высшими силами. Наша тоска, наше одиночество, наша грусть и наше отчаяние не могут развиваться дальше, если чья-то душа постоянно соприкасается с другой позитивно настроенной душой, а та — с третьей и так далее, по цепочке, пока благотворные и бесконечные энергии не сольются в единую преграду на пути Зла.

Пока мистер Локпес произносил свою пламенную речь, не забывая дотрагиваться до своих домашних и до швейцара, приходили все новые и новые прихожане, которые тоже ощупывали окружающих и в свою очередь сами подвергались ощупыванию. Несмотря на непрерывные похлопывания, которые (надо заметить) никогда не распространялись на эротические зоны, Хуан исхитрился-таки осмотреть комнату. В углу стояла клетка, в которой два голубя-вяхиря, привязанных друг к другу крылом к крылу, порхали не иначе, как только вместе. Поодаль в аквариуме кружилась не переставая парочка золотых рыбок со сцепленными плавниками. В гигантской бутылке летало несколько мух, судя по всему, склеенных по две каким-нибудь чудо-клеем. Рядом с ними в сосуде размером побольше суетились ящерицы и прочие мелкие рептилии, все тоже соединенные попарно. К потолку был подвешен обруч, по которому, не умолкая ни на минуту, беспрерывно расхаживала чета попугаев, крылья которых, так же как у голубей, скреплялись друг с другом. Домашние голуби, опять-таки в связке, кружили под потолком вместе с прочими птицами, которых нашему швейцару пока не удалось распознать. Хуан обнаружил, что находившиеся здесь в большом количестве собаки и кошки, тоже связаны попарно; даже у передвигающихся с трудом черепах, похоже, были спаяны панцири. Тараканов и мышей бегала тьма-тьмущая, и все сдвоены. Вплоть до того, что у стоящих рядом растений, которые украшали подоконники, лист цеплялся за лист, образовывая небольшие, но густые заросли, по которым крадучись пробирались две крысы, вне сомнения, соединенные в пару. Очевидно, идея физического соприкосновения как неиссякаемого источника мира и любви распространялась здесь на любое живое существо.

Позволим себе заметить, что подобная философия (надо же как-то ее назвать) и здесь, в Нью-Йорке, причинила немало проблем сеньору Локпесу. Безобидная, но страстная приверженность учению толкала его на то, чтобы прикасаться к людям в поездах, в кино, а то и вовсе посреди улицы, что обернулось для него — и еще обернется — многочисленными оскорблениями, арестами, уплатой штрафов, которые до сегодняшнего дня достигали от двадцати пяти долларов до двух тысяч. Впрочем, сеньор Локпес, равно как и его последователи, воспринимают подобные невзгоды как «испытания», которым их подвергает вера и которые они должны стойко выдержать, чтобы выйти из них укрепившимися и сплоченными. Однажды во время судебного заседания Джон Локпес дотронулся до носа судьи, что стоило ему нового разбирательства по обвинению в «неуважении к суду» и уплаты тысячи долларов наличными. Во время слушания дела мистер Локпес ограничился заявлением о том, что «признает рискованность своей миссии, но вместе с тем и масштаб ее значимости».

Ближе к утру религиозное рвение верующих, вдохновляемых сеньором Локпесом, не поддавалось описанию. Квартира, битком набитая людьми разных рас и возрастов, гудела от истово кружившихся присутствующих, которые не забывали касаться своих соседей. К концу ритм движений ускорился, а среди дотрагивающихся послышалось что-то вроде гимна, напеваемого с закрытым ртом, похожего то ли на стон, то ли на бормотание, напоминающее колыбельную, под звуки которой и под раскачивание и взаимные прикосновения всем хотелось убаюкать друг друга. Прошло три часа, а действо не только не прерывалось, но с каждым разом становилось все более напряженным и умопомрачительным. Каждый дотрагивался до остальных головой, кончиками пальцев, ладонями, плечами, ступнями, коленями, ногтями, шеями и даже волосами. И в середине толпы, не в силах выбраться оттуда, юлой вертелся наш швейцар; не пивши не евши да к тому же падая от усталости после напряженного рабочего дня, он находился на грани обморока. Внезапно вяхирей, голубей и других птиц, сидевших в клетках, выпустили на свободу в пределах комнаты вместе со всеми прочими животными-пленниками. Помещение превратилось в хаотический Ноев ковчег, где собака была принуждена лизать ящерицу, а коту приходилось целовать (или по крайней мере дружелюбно обнюхивать) попугая. Одновременно над головами присутствующих кричали, выводили трели и щебетали самые разные птицы, связанные за лапки или за перья. Верующие, воздев руки, тоже старались их коснуться в знак любви. Хуан воспользовался суматохой и, притворившись, что собирается потрогать черепах, медленно и с трудом подползавших к входной двери, ухитрился сбежать.

Было шесть часов утра. Он не спал всю ночь и не выполнил своей миссии — ему ни полслова не удалось сказать сеньору Локпесу.

На следующий день Хуан вошел в здание в час дня, то есть за два часа до начала работы, так как обещал помыть окна своей, как он считал, невесте, — сеньорите Мэри Авилес, которая жила одна где-то на последних этажах.

Хотя по происхождению Мэри Авилес (Мария Авилес, как значилось в свидетельстве о рождении) была кубинкой, родители еще в младенческом возрасте увезли ее в Венесуэлу. Оттуда она со всей семьей перебралась в Майами, подростком сбежала из дома и больше уже не возвращалась. Когда речь заходила о родителях, Мэри Авилес говорила, что не желает их видеть даже на похоронах, имея в виду свои собственные, причем ожидаемые ею со дня на день. Дело в том, что, хотя Мэри Авилес и получала в зоопарке Бронкса как специалист весьма приличное жалованье, есть все основания полагать, что она работала вовсе не затем, чтобы жить, а чтобы умереть, ибо принадлежала к числу тех, кто не горит большим желанием продлить свое пребывание на земле. Подтверждением тому являются шесть попыток самоубийства, — у нас имеются соответствующие records.[8] Вся ее жизнь протекала на грани смерти.

В тринадцать лет Мэри стащила пистолет у отца, человека влиятельного в политических кругах Майами, и выстрелила себе в грудь, однако пуля не повредила ни одного жизненно важного органа, и две недели спустя она вернулась домой под укоризненные взгляды семьи. В четырнадцать лет она проглотила полный пузырек снотворного, которым пользовалась ее мать, и оно возымело свое действие: Мэри Авилес проспала трое суток кряду. Когда ей исполнилось пятнадцать, семья в надежде, что приобщение к светской жизни отвлечет ее от столь мрачных намерений, устроила праздник в буквальном смысле «на высшем уровне» — на террасе самого высокого в то время здания Майами. Мэри не упустила такой возможности. И в своем потрясающем белом кружевном платье до полу прыгнула вниз. Казалось, уж на этот раз ее замысел не сорвется. Однако «очаровательная сеньорита», как ее назвали в разделе светской хроники «Диарио де лас Америкас», угодила в кузов машины, перевозившей цыплят и несушек, пробила металлическую сетку и произвела страшный переполох среди кур, многие из которых воспользовались случаем и пустились наутек… Когда Мэри Авилес очухалась, надеясь увидеть себя в мире ином, в который она, кстати говоря, не верила, то обнаружила, что едет в птицевозке, битком набитой курами, и та успела добраться аж до Северной Каролины. Вот так она очутилась в Нью-Йорке.

Не успев пробыть в городе несколько дней, она бросилась в Гудзон с Бруклинского моста. Воды реки вынесли ее к выходу из порта, где ее выловил корабль, совершающий круиз с кучей туристов на борту; те водрузили ей на голову корону под аккомпанемент похвал, аплодисментов и фотовспышек, — полагая, что перед ними победительница «заплыва вокруг Манхэттена»: немало людей раз в год предпринимает попытку проплыть вокруг острова. Спустя несколько месяцев Мэри Авилес сиганула с небоскреба, свалилась на крышу палатки, торгующей гамбургерами, и раздавила в лепешку бедную продавщицу, а сама осталась невредимой. Однако ей пришлось предстать перед судом, а затем искать работу, чтобы выплатить штраф, к которому ее приговорили. Она знала, что если загремит в тюрьму, покончить с собой станет не в пример сложнее. Вот так и получилось, что, постоянно ища возможности погибнуть, Мэри Авилес поступила на работу в зоопарк в Бронксе. Впрочем, сеньора или сеньорита Мэри Авилес не смирилась с тем, что продолжает жить и не оставляла надежды. Убедившись, что преднамеренно лишить себя жизни невозможно, она доверила свое уничтожение случаю; впрочем, случаю, который она по мере сил старалась подтолкнуть в нужном направлении, то есть к своей смерти. Например, в зоопарке в ее обязанность входило кормить самых свирепых или опасных зверей. Иногда она просила Хуана отвезти ее к самым высоким обрывам в Нью-Джерси, и якобы для того чтобы молодой человек ее сфотографировал, отступала к самому краю. Правда, она не бросалась вниз, но все указывает на то, что если бы Хуан не подбежал к ней, Мэри точно опрокинулась бы в пустоту. На станции метро под самым невинным предлогом (уронила кошелек или сигару) она спускалась на рельсы в надежде на то, что кабель высокого напряжения замкнется и ее убьет током. Она много раз оказывалась виновницей драматических дорожно-транспортных происшествий, пытаясь перейти улицу на красный свет, и, хотя сама выходила целой и невредимой, всегда были серьезно пострадавшие. Случалось, она отправлялась в трущобы или районы с дурной репутацией, уповая на то, что ее по крайней мере зарежут. Говорили даже, что когда с самолетами испанской компании «Иберия» произошла серия катастроф, Мэри Авилес начала пользоваться услугами именно этой авиакомпании. Во всех углах, closets[9] и ящиках квартиры она рассыпала таблетки цианистого калия и прочих смертельных веществ в надежде спутать их с аспирином или каким-нибудь другим лекарством. На столе и на стульях, куда ни кинь, валялись остро наточенные ножи, а на кровати и даже в ванной лежал постоянно заряженный и снятый с предохранителя пистолет. В холодильнике хранились пузырьки с купоросом, крысиным ядом и инсектицидами. Мало того, Мэри Авилес украла из зоопарка в Бронксе гремучую змею, которая теперь ползала со своим жутким щелканьем по всей квартире.

Решение вверить свою смерть воле случая в некоем роде сообщнику окончательно созрело после провала последней — шестой по счету — попытки самоубийства. С досады на собственную бездарность в искусстве лишения себя жизни — и это несмотря на непрерывную практику, — Мэри Авилес, по совету самоубийцы со стажем, некоего Аурелио Кортеса, задумала покончить с собой необыкновенным способом. Проглотив двадцать таблеток секонала, она поставила зажженную свечу на пол и ведро бензина — на шкаф, к потолку привязала веревку и на ней повесилась; в последний момент ее руки столкнули ведро с бензином, которое должно было опрокинуться на свечу. Теперь у сеньориты Авилес появилась уверенность, что, сгорев, повесившись и отравившись, точно умрет, и вдобавок от нее мало — как она всегда мечтала — что останется. Но судьба, похоже, распорядилось по-своему. Бензин с такой силой плеснул на свечу, что та погасла; Мэри Авилес повисла, но не удушилась, поскольку петля, вместо того чтобы затянуться на шее, съехала к подбородку, а девушка, усыпленная таблетками, оказалась не в состоянии подсобить собственной смерти. Проснувшись спустя двое суток, она обнаружила себя в том же дурацком положении, что и была, да еще и живехонькой, как и прежде. Очевидно, смерть не хотела иметь дела с Мэри Авилес, поэтому та, в конце концов, поняла, что ничего не добьется, если будет ей надоедать, и что, наоборот, следует дать ей возможность застать себя врасплох. Хотя, со своей стороны, старалась ей посодействовать.

Как раз в тот момент, когда Хуан постучал в дверь, сеньорита Авилес подсунула смерти очередной план со ставкой на внезапность. Хотя она знала, что Хуан должен прийти вымыть окна, Мэри его опередила и без ремня безопасности уже намывала их с наружной стороны, между тем как ее квартира располагалась на двадцать восьмом этаже. Дверь свою она не закрыла (еще одна уловка Мэри Авилес, уповавшей на то, что какой-нибудь вор перережет ей горло), и швейцар вошел в квартиру, после того как на его стук никто не отозвался. Его тут же прошиб пот при виде того, что красавица по ту сторону окна стоит на карнизе, ухватившись одной рукой за верхнюю раму, а другой водит губкой по стеклу. Сеньорита Авилес поздоровалась с ним, как обычно, скорбным тоном и попросила сесть поближе, дабы она могла его слушать, поскольку, дескать, она передумала и решила помыть окна сама.

Наш швейцар, который знал о существовании гремучей змеи, сел на стул рядом с окном и поставил ноги на боковые перекладины, не переставая озираться по сторонам.

Самое большое очарование, которое таили в себе отношения с предполагаемой невестой мисс Мэри Авилес, состояло в том, что она почти никогда не прерывала монологов Хуана. Отрекшись от всего земного, Мэри ограничивалась тем, что лишь еле слышно поддакивала каким-нибудь односложным «прям» или «ага», характерными для нашего прежнего языка, испанского, в то время как Хуан уже по-английски пускался в свои бредовые рассуждения. Невозможно объяснить (как мы сказали в самом начале), на что рассчитывал или чего именно добивался молодой человек своими речами или монологами.

— Смотри, смотри, ты избранный, — говорил сам себе вслух Хуан. — Скажи им, что они должны заново родиться. Потому что жизнь не может быть…

— Не говори мне о жизни, — неожиданно запротестовала Мэри Авилес, скользнув в комнату. Она закончила мытье и растянулась на диване. Оттуда она взглянула на швейцара и, переменив тон, добавила, — когда у меня будет отпуск, я бы хотела поехать в Большой каньон в Колорадо. Говорят, там находятся лучшие в мире пропасти.

— Постараюсь составить тебе компанию, — ответил швейцар. — Однако послушай минутку.

— Я всегда тебя слушаю, — возразила Мэри Авилес. — Это ты вечно не обращаешь на меня внимания, и так и не сделал того, о чем я тебя просила.

— Потому что я тебя ценю.

— Знаю, но мне не надо, чтобы меня ценили, я хочу, чтобы мне оказали помощь.

Швейцар чувствовал себя безоружным, потому что честность или прямодушие не позволяли ему отказать кому-либо в помощи, однако желание его предполагаемой невесты покончить с собой казалось ему необъяснимым. Как-то раз Мэри Авилес вложила ему в руку пистолет со словами: «Выстрели мне в голову, это всего лишь игра, он не заряжен». К счастью, наш швейцар осмотрел оружие и убедился, что в магазине шесть патронов. В других случаях, стараясь разжечь в нем неосознанную тягу к насилию, которое любое человеческое существо (даже наш швейцар) носит внутри себя, Мэри вкладывала в руки Хуану наточенные ножи, пробойники и даже кувалду и кидалась к нему с оскорблениями. Швейцар едва отговаривался от предложенных орудий и возобновлял свои странные речи. А Мэри Авилес замолкала.

Почему Хуан считал себя ее женихом? Вероятно, потому что так думали почти все жильцы дома. Среди них жена управляющего, которая на своем диковинном английском рассказывала всем направо и налево, как она своими глазами видела, что швейцар и сеньорита Авилес обнимались на крыше. В действительности же Мэри пятилась задом с намерением свалиться с крыши, а швейцар ее удержал. Во всяком случае Хуан тоже думал, что если он будет выдавать себя за жениха Мэри Авилес, она, возможно, начнет интересоваться жизнью, почувствовав, что кто-то проявляет к ней интерес. А Мэри Авилес как раз в силу того что ее ничего, кроме самоуничтожения, не интересовало, отнеслась к его якобы любовным признаниям с благосклонностью, главным образом чтобы не взваливать на себя нелегкую задачу разуверения влюбленного мужчины. К тому же между Мэри Авилес и швейцаром существовала некая особая связь, что-то вроде магического кольца, которое, если и не соединяло их окончательно, то по крайней мере притягивало их друг к другу. Оба казались существами не от мира сего или во всяком случае жили так, словно этот мир или то, что он предлагает, их не интересовало. Мэри Авилес хотелось как можно скорее уйти из этого мира; что же касается швейцара, то все его усилия устремлялись к тому, чтобы постараться вывести людей в некую неизвестную и несуществующую область, которую он и сам не мог точно определить. Оба, короче говоря, были далеки от реальности, в которой мы все обретаемся.

Так что в каком-то смысле эти одинокие и отчаявшиеся создания понимали друг друга. Странное и разное безумие поглотило обоих, уравняло и, может быть, даже утешало их.

Как бы то ни было, швейцар, забыв про гремучую змею, снял ноги с перекладины стула и сел на пол рядом с диваном, на котором лежала Мэри Авилес, уставившись в белый потолок. Хуан положил голову на живот девушки, а она, вероятно, сама того не замечая, гладила его по волосам. Он почти бесшумно всхлипнул. Мэри Авилес, не переставая гладить, закрыла глаза.

— Тебе пора возвращаться к своей двери, — сказала она спустя какое-то время, будто ее и впрямь беспокоило, чтобы у Хуана не возникло осложнений с домоуправлением.

Было семь часов вечера. Вот уже три часа, как наш швейцар открывал и закрывал входную стеклянную дверь. Как обычно, в это время жильцы начали выводить на вечернюю прогулку своих питомцев.

Первым спустился сеньор Фридман с огромной грустной псиной, которая, как и хозяин, жевала липкий леденец. Само собой, выходя, он торжественно вручил Хуану означенную конфету. Затем появился Джозеф Роузман с тремя изящными собачками, которые имели одну особенность, постоянно сбивавшую швейцара с толку: вместо того чтобы рычать, эти животные, казалось, смеялись, и, самое удивительное, демонстрировали ряд таких блестящих ровных зубов, как будто они были не собачьими, а человечьими. Как всегда, с шумом спустился господин Джон Локпес в сопровождении домочадцев и чуть ли не всего зверинца: птиц в клетках, котов и собак, которые волокли за собой свои цепи, насекомых в сосудах и даже обеих черепах, медленно ползущих панцирь к панцирю в конце шествия. Поскольку температура была как-никак осенней, один из сыновей господина Локпеса тащил переносной калорифер для обогрева голубей-вяхирей и некоторых насекомых. В свою очередь на каждую из черепах надели шерстяной чехол — снаружи оставались только головы и лапки. Мистер Локпес чрезвычайно гордился такими «черепашьими костюмами» — делом рук своей супруги.

Надменная и нетрезвая Бренда Хилл продефилировала со своей красивой желтой кошкой, украшенной красными и синими бантиками. Через несколько секунд появилась сеньорита Скарлетт Рейнольдс — состоятельная дама считавшаяся настолько скупой, что не обзавелась никаким животным. Однако дабы не отставать от остальных обитателей дома, каждый вечер она отправлялась на прогулку, везя за собой большую тряпичную собаку на колесиках. Мисс Рейнольдс одолжила у швейцара двадцать пять центов, так как ей срочно понадобилось позвонить, а телефон в квартире она отключила из соображений экономии. Следом за только что упомянутой сеньоритой под грохот здоровенного магнитофона вышагивал Паскаль Младший, старший сын управляющего, таща за собой пять собачек чихуахуа, до такой степени им выдрессированных, что они на ходу пританцовывали под звуки оглушительной музыки, которую, правда, сам Паскаль Младший не слушал. В ушах у него торчали наушники, воспроизводящие шумы другого магнитофона, поменьше, привешенного к поясу.

Весьма торжественно и при полном параде, словно собравшись на большой прием, вестибюль пересек Артур Макадам, предваряемый огненно-рыжим орангутангом, который всегда выбегал первым, прыгая и визжа от радости. Господин Макадам учтиво поздоровался со швейцаром, не глядя вручил ему маленький конвертик и исчез среди деревьев со своим препротивным зверюгой. Затем спустилась, ведя ручного медведя, Касандра Левинсон. Эта дама придерживалась настолько крайних политических взглядов, что однажды, прочитав в романе одного коммунистического писателя, что «бедные медведи» эксплуатируются человеком в цирке, она вознамерилась исправить по возможности такую несправедливость и посему обращалась с медведем как с человеческим существом, выводя его на улицу без всякой цепи. Злые языки — в особенности жена управляющего — утверждали, что она и спит с медведем. Затем к удивлению и радости швейцара появилась Мэри Авилес с гремучей змеей в специальной клетке: находясь в ней, змея обозревала округу, а вот ее никто не мог видеть. Хуан счел добрым знаком, что Мэри Авилес решила прогуляться, пусть даже в компании змеи. Вслед за Мэри Авилес показался один из Оскаров с огромным бульдогом, впереди которого скакал испуганный кролик. Оскары, как правило, выходили вдвоем: один с кроликом, другой — с собакой, готовой вот-вот его настигнуть. На сей раз сложнейшую задачу: как выгуливать обоих животных, не давая им встретиться, решал кто-то один из них (маневр не помешал ему задержать внимательный взгляд на ширинке нашего швейцара).

Когда почти все жильцы вышли, спустился мистер Стефен Уаррем со своим уникальным экземпляром — Клеопатрой. Кажется, его собака принадлежала к самой редкой африканской породе, говорили, что она напрямую ведет происхождение от священных собак, обитавших во дворце великой египетской царицы, в честь которой и получила свое имя, являясь последним отпрыском того самого семейства. Клеопатра имела четыре почти невидимые лапки, такие тонкие и длинные, что прозрачностью они напоминали человеческую роговицу. Лапки опирались на копытца, неся на себе стройное нервное тело, завершающееся блестящим хвостом. Шея, еще длиннее лап, держала изящнейшую мордочку с бархатными ушками и фиолетовыми глазами. Окрас у нее был густо-черный, а глаза столь редкого цвета, что еще излучали тревожащее сияние. Поступь неторопливая и царственная: мордочка слегка вздернута, глаза всегда смотрели прямо перед собой. Она действительно напоминала мифическое животное. По свидетельству Уарремов и остальных соседей, эта собака ни разу не залаяла, никогда не рычала, не ворчала и даже не виляла хвостом. Спала стоя, и, за исключением Мистера и миссис Уаррем, которых она изредка удостаивала высокомерным и презрительным взглядом, никто не смел к ней прикасаться. Не дай Бог, в вестибюле скопились жильцы — в таком случае Клеопатру невозможно было заставить выйти из лифта. Вот Уарремы и дожидались, когда все пройдут, и в вестибюле не останется ни души, чтобы вывести свой уникальный экземпляр. Животное, по нашим проверенным данным, обошлось им в миллион долларов на международном аукционе, проведенном пять лет назад в Каире, и являлось (заметим в скобках) их единственным домашним питомцем. Клеопатра и вправду не походила ни на одну известную породу собак и ни с кем из себе подобных в отношения не вступала. Разумеется, даже отдаленно невозможно представить, чтобы такая собака подпустила к себе кого-либо из нынешних кобелей. Так что на продолжение рода не оставалось ни малейшей надежды. Всякий раз, когда Клеопатра проходила мимо швейцара, он смотрел на нее со странным беспокойством, а также с необъяснимым уважением. Однако собака ограничивалась тем, что, дождавшись, когда Хуан откроет ей дверь, с надменным и отсутствующим видом выходила на улицу; за ней — мистер или миссис Уаррем, которые, даже разодевшись в пух и прах, следуя за собакой, казались слугами.

[8] Записи (англ.).

[9] Шкафы (англ.).