Клад: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наши им рассказали про турок, тюрьму и про клад. Наряду поделились разборчиво слухами: называли и Шумен с Несебром, и гибель непрочную в бурном, всклокоченном море, и настырность вдовелой гречанки, и ее залипухи-листовки, повсюдно укором распятые. А чего не умели по фактам додумать, тем своих лизитеров лишь вскользь ошарашили. О Гергане покуда ни сном и ни духом не ведали, ну а та ни хренашки про Бенку еще не нарюхала.

Сам-то Вылко подробнее был: раз в неделю на почту хромал за газетами. Наткнувшись на новость про гибель Славейчо, сморгнул, повторил по складам за читающим ногтем, обомлел, заблудился в ногах, кое-как вышел вон и присел на крыльцо покурить удивление. Не заметил, как выкурил день и к остылому камню штанами примерз. Воротился простужный домой и в постелях сознаньем померкнул. А чуть выпотел напрочь заразы, погрузился всецелым вниманьем в работы: как в заводке, копал, боронил, ковырялся в сарае и сеял. К маю, впрочем, устал, засмущался отринутым было стыдом и собрался по долгу участья в Загору, но уже в Казанлыке свернул, потому как опять на столбе повстречался с собой женихатым, только с новой, чреватой напастью припиской.

На короткую, рваную ночь заезжал повиниться к Гергане. «Ухожу от тебя с тяжким сердцем, – сказал. – Лиходеи меня безалаберно в розыск поставили. Будто я им при чем. Токмо я, вот те крест, нипричемный! Посему отрекаться не вздумай. Я для нас чего хошь потерплю, вот и ты не сдавайся паршивцам в наветы припужные. Как допросом пристанут, захлопнись от них и не слышь. Неуломной надеждой сквозь грусть ублажайся, за прошлые мысли зубами держись. От себя же клянусь наперед в моей стойкой прозрачности мужеской… Детвору в острый глаз стереги, да потачками сплошь не балуй. А еще шли в подкрепу мне жатные, лучшие вести. Адресок я, как местом навыкну, тебя надоумлю запиской. Вгорячах-то, Гергана, ты в спину меня не ругай! Обниматься неужто не сжалишься? Ну, тады прощевай! Удаляюсь изгоем на трудные годы в побеги».

Засим уничтожился в тусклые улицы и нацелился к западу, в Видин.

Для отвода назойливых глаз в батраки нанимался, голодранца занюшного корчил. А чтоб сходство со снимком стереть, бородой полгруди подметал и в косматость ударился. Всякий месяц, плюя на погоды, вымогал под себя выходной и катился с попутною бричкой до Врацы, где на почте разменивал с жинкой замятые тощие письма: три строки от себя – на строку от нее, дескать, живы-здоровы, авось не помрем. И ни разу не спросит: как сам там в невзгодах устроен? Не скажет: скучаю, до воев томлюсь и в подушку кручину кусаю. Хорошая в частностях баба, а стервозила кознями тоже! Таково их про нас задавачное свойство, Людмилчо: сколени́чишься – в грязи затопчут. Очень не любят, когда им гордиться собой не даем, а уж коли краснеть обрекаем, поголовно лютуют в свирепости. В общем, нервов ему намотала, дивачница! Из ехидных реваншей даже про дочкину свадьбу в письме не обмолвилась. А потом впечатляет, как обухом по лбу: «Сынка я лишилась. Вчерась погребли Харалана. На небесное царствие почести выдали». Посчитал тут супружник им возрасты и в душе аж приплюснулся, ёкнул, что старость у них на носу: коли верно лета загибал, так пойдет через год на шестой он десяток. Стало быть, Герка – и та под полтину наморщилась, а покойнику давеча стукнуло тридцать. Тады Аспаруху вот-вот двадцать семь нагуляется. Опозданье с женитьбой солидное! Значит, денег оставленных вышло им мало, не всяко на нужды хватило.

Порешил он семье в новый раз подсобить. Отослал перевод и уведомил: «Кой-чего накопилось трудами горбатыми. На пустое не трать. Лучше Паро красиво жени. Да на той, что наверно нам смножится внуками. Как с делами управлюсь, нагряну к вам лично с инспекцией. Отрекаться по вычурам бабьим не смей». А Гергана ему отвечает: «За похвальные суммы спасибо. Остаются тебя дожидаться бумажками. Аспарух досель дважды спапашился. Благоволеньем Господним девицы, Митошка и Вылка. Три годочка и два». Загудел, разрыдался на это, подбросился радостью Вылко, ломанулся в харчевню, напился в дрова, расшумелся запевными воями, разнуздался забористой бранью, да так озверел от вина, что с кадарских[29] запалов бузил до разбитого носа и едва не испортился вновь за решетки устроиться. Избежав, начхал на работы и на первой плюгавой лошадке в родные восторги поцокал.

Ночью в двор прошмыгнул, в дверь поскребся, Гергану с постилки[30] подвинул, рыск по комнатам, вот оно! Две кроватки сопят под окошком, игрушечно щечками пухнут. Посмотрел на сплетенье волос – распрекрасные светлые куколки. Счастье! Обернулся к Гергане, прижал, зашептал щекотанием в ухо: «Которая Вылка? Та вон, крошная, справа?» – «Она». – «А с чего ей так имя припутали? Вроде Паро со мной не якшался отличным приятельством». – «Изменился к тебе. Полицаи его взбудоражили». – «Это как это в нем вдруг повылезло?» – «Да героя в тебе разглядел. Ненавидел его, говорит, а теперича каюсь к нему уважением». – «Набрехали ему про меня. Нипричемный насквозь я участием». – «И в тюрьму в кандалах не ходил?» – «А зачем мне тюрьма? Дребедени!» – «И сестрицы с собой не растил?» – «Ни единой породной сестренки не пестовал». – «Ну а я без тебя с ней давненько знакомая». – «Ужели кумиться к ней ездила?» – «Ездила». – «Ну и как она? Пасмурна? Жалилась?» – «Ждет тебя позарезно. Вжаданием бредит и льстится морокой, что братец убивцев сынка истребит». – «Ну а ты что?» – «А я – ничего. Не открылася ей. Не в себе твоя Бенка. Поведением больно нетвердая». – «Это ты без ошибки подметила. Выходит, невестку в тебе не сгадала?» – «Промазала». – «Ладно… А чего меня дома мундиры казенные рыскали?» – «Шарили сено, чердак потрошили, подвал весь вверх дном раскардашили, испотыкали ясли и двор». – «Что́ ж они бесполезно шмонали, позорники?» – «Ровно то, что и мы вслед за ними нигде у себя не надыбали». – «Потому как его у нас нету. Ага!» – «У нас, может, нету, да по части тебя мы чегой-то в сомненьях икаемся». – «Брехня это все, ибо гол как сокол я. По-другому бы нешто мы в бедностях вредных сожительство комкали?» – «По-другому – оно и не нужно уже». – «Вот и я ведь о том!» – «Дак не нужно мне, Вылко, по-всякому». – «Это как это? В чем твоя закавыка захряснула?» – «Не хочу у себя я отныне плута ротозейничать. Не желаю на сердце рубцов от штукарских воздействиев». – «Так не вру ж я тебе ни полшуточки! Разве токмо про Бенку в отвод прямоту обогнул. Со стыдов за ее полоумность уклониться в подвохи позволил. Хоть сейчас за себя извиняюсь. Ты прими меня с миром возвратно. Ага!». – «Мне оно больше, клянуся, без надобы. Опаскудил ты близости наши, подтишочной возней оскорбил. Уходи-ка от нас впопыхах, как пришел, а не то Аспаруха на месть позову. В нем здоровья свинцом кулачиным в разгром налило́ся, коль спросоньев вскипит, он мозги из тебя врассыпную повышибет». – «Ну, раз так, я чего же, пойду. На разлуку, обаче, тебе порицание выскажу: унижаешь, Гергана, меня задарма недоверием. О девчушках бы, дура, подумала. Им без деда, поди, ребятенские неги ужаты, тормошливой усладой неполные. Как сама поохлынешь, канючь от меня извиненья по оседлому дальнему адресу. Токмо вечно терпеть в батраках я не буду, учти!»

Наплевал и уехал по новой мудохаться в Видин.

Сколько там бобылем отышачил, мы намедни с братвой не доспорили: может, год, может, максимум два. Важно здесь нам, что Вылко Гергана простила…

Было так: шла весна, а по ней шли занудно дожди. Непривычное в Габрово, мнимое время! Заливает с утра, чтоб к обеду на солнце парами изжарить, а потом засмурнеет по высям, обложится желчными тучами и косохлёстит по крышам загревную, спертую ночь. С переменных, облыжных погод Аспарух себя в жертвы и выронил: накупавшись в бодрящих пота́х, обманулся в презрительных к сыростям силах и на дальних покосах себя пережег, надорвался с пунцовых усердий печенками. Пару дней кое-как отходил, потом слег, захворал и пожолкнул белками, а чуть силится встать, так и валится навзничь в трясучесть и, по всем несуразностям судя, склоняется вскоре преставиться. Порастративши в лекарей деньги – те, что Вылко на свадьбу ему посылал, – Гергана совсем забеднела и с занозного бабьего страху призвала на помощь супруга. Накарябала вопль безгласный по серой странице чернилами: «Избавляйся, супружник, от внешних занятиев. На семейный подхват приезжай. Поспешай на беду, не опаздывай». Затем, поразмыслив, добавила: «Коли видишь во мне ты какую вину, бью об землю я ею челом». Растоптавши на этом гордыню, промолилась три жалобных дня, покамест не въехал на мылах в моросный, расхлябанный двор. Соскочил он с коня, запоймал ее жадно в объятья и коряво к себе прищемляет. Оторвалась Гергана от мужней груди и в сени обидой толкает: «Погляди, что с парнягой содеялось. У крыльца истуканом не мнись! Починяй на порожке лицо и входи в нас опять, устраняй закоснелые вдрызг обстоятельства».

Внутрь Вылко шагнул, на постельку присел, а когда попритерся глазами к недужным ошпарным зрачкам, все увидел в них, скуксился, понял: жить больному отсюда, пожалуй, не выползти. «Здравствуй, батя, – вильнул синим ртом Аспарух. – Не добил я тебя, а теперь вот, кажись, поперёдно вас всех угасаю… Хоть бы раз мне то злато как нужно скумекать, да нельзя оно вышло: хитер ты, бродяжник, на прятки! Хитроватей добычного лиса. Может, на́ ухо тайну шепнешь? Не боись, из могилы ее не растренькаю». Сказал и смешком подавился, закашлялся кровью, точно гибель его в том смешке наколючилась, зачерствелую глотку обра́нила. Потянулся прощательно Вылко предсмертную руку потрогать, только двинул навстречу плечом и попался: глядь, малюськи-ладошки ему деревянные пальцы обвили, к ним пампухой и щечка в румянцах приникнута: «Деда Вылко к нам в гости приехали». Подросла его тезка, удобно в девчонки оформилась. Уже и словечки лепечет, смышленушка! «Драгоценка моя, – размякает слезой Аспарух. – Под тебя называли. Принимаешь в ней внучку свою? По душа́м зачисляешь в питомицы?» – «Принимаю сердечно. Ага». – «А ревешь-то чего?» – «Не реву. Порошинок под вежды навеяло». – «Вишь, скромняга застряла в дверях? То старша́я моя кареглазка, Митошка. Ты ее на добавку бери да во всем за меня уважай. Гордость в ней без причин не щипай, а не то огрызнется к тебе навсегда озлоблением, станешь тени своей же шарахаться». – «Почитай, уговорено. Ладно». – «Мать храни, как хранил. Будет из дому гнать, ты ее не послушайся. И жену мою в дочки себе заведи, да смотри, по-мужски стороной обходи и слова на нее чистотой подбирай». – «Что ж, на ус намотал я. Обещано». – «Где закопан-то, скажешь уже?» – «Бог свидетель, сказал бы, да нету об нем никаковских, Пару́шко, познаниев». – «Экий ты, батя, упорщик! Ничего, чай в землице мне проще отыскивать будет. А куда ж оно делось из вашего леса, турецкое злато?» – «Дак шальварники ж сами и по́дняли! А иначе зачем бы в острог живодеров себе на ущерб запечатали?» – «Стало быть, лязгали с голоду цепи османские?» – «Кубрат с Драгостином – те да. Ну а я обошелся, убёг. Улизнул по дороге на Одрин. С той поры в тех краях и батрачил. Обрастал вперемешку то вшой, то мозолями».

Кряжист был в пустозвонствах, Людмилчо! Не сознался на каплю смертельнику.

«Коли так, – говорит Аспарух, – ты и впрямь человек нипричемный». – «Дак об чем разговор!» – «Коли так, вроде даже никчемный». – «Вот те раз! Ты чего это гамкнул сейчас, обалдуй?» – «А того, что без клада ты вша да мозоль. Или нет?» – «Хорошо, что не можно нам драться, а то бы решпектам тебя я вот энтим кнутом поучил. Не пристало нам ссориться, Паро, покуда ты в лёжку лежишь, когда я над тобою, над немощным хухриком, восседаю могутный хозяин. Как подымешься в люди, опять перекор потолкуем».

Шапку в брови напялил и выбрался вон.

«Что ж теперича, зря уповала? – упрекает Гергана на выходе. – И в столицу его к докторам не свезешь?» – «Отчего же? С утра запряжемся. Ночь на отдых себе уделю, а по первому свету в Софию скандехаем». – «И на что поправлять его будут? Забесплатно лекарствами пичкать навалятся?» – «Что́ привез на груди, всё угодно отдам молодцу́ в оживление. Вот, Гергана, смотри!» И достал погреметь кошелек. Та вещичку придирчивым взглядом подвесила, сопоставила с тем, что уже на хворобу истратила, задрожала, сломалась старушно в спине и в рыданьях зашлась, безутешная. Что ж за изверг такой, коль скупится отвадить кончину ее расчудесного сына? И на что ему деньги несметные, ежели, в землю зарыты, погниют врозь подмоги прижизненной? А может, меня он неловким богатством стесняется? Вдруг, как выедут раненько за́ город, в придорожном ветлянике нужная пригоршня сыщется? Ведь по первому зову сюда он заботой примчал. Выходит, не все в нем упадок и гнусь…

Но проверить Гергана того не успела: вкоченел Аспарух до заранка, отмучился.

Едва схоронили, иссякли друг к дружке словами. Корячатся ль рядом работой, на поле пупы надрывают, жуют за столами еду, на постели теснятся, глазами бессонницу шарят – все молчком да молчком, будто вовсе несносные, чуждые люди. «Жалко, снова его не шукают, подзабыли об нем полицейские пентюхи, – размышляет Гергана в тоскливостях. – Хоть куда бы слинял он от ихних облав, мне бояться и то веселей. Выносить самого́ повседневием – муторней. Окромя своей Вылки средь нас никого и не видит. Привязался к ней так, точно кровью родной. А к Митошке, напротив, пристрастьем невзрачен: ту и в праздник вниманьем не сбалует. Сунет ей леденец, по косынке ладонью мазнет да и больше урывком не вспомнит. Эх, ребят моих около нет! Я без них ни себя, ни его в глубину не проникну прозрением. Вроде даже когда-то любила, а за что – раскопать корешки не сподоблюся…»

Иногда от нее уезжал, но куда – не взаправду рассказывал. Похоже, бесшумно сундук навещал. А уже перед Первой Балканской войной[31] растерялся на лето и после вернулся к Гергане с бумагой. «Так что вот, – говорит, – обеспечил я внучке приданое. Дом, где мимо меня вы с сестрою знакомились, впредь записанный в пользы на Вылку». – «Ужели и Бенка на это привержена?» – «Ей, Гергана, оно хоть бы хны». – «Неужто почила?» – «Свечою сотлевшей затухнула». – «Тебя-то наверно признала?» – «Два разочка всего: в момент, как с барахты явился, да почти разглядела, когда напряглась помиранием». – «Отошла-то давно?» – «Прошлый месяц еще». – «Что ж ты столько в Загоре торчал?» – «Поправлял кое-как запустение». – «Жить-то с нами оттуда останешься?» – «С вами буду, как раньше, ага. Понеже загорский домишко не мой и не твой, токмо Вылкин и есть. Скреплено документом вот энтим». – «Ей сейчас нам про то ошарашивать?» – «Погодим жениха. Коли справный войдет, огорошим на свадьбу дарением».

А девчонке, Людмилчо, покась восемь лет! Значит, ждать им и ждать жениховств до преклонного в поясы возраста. Ничего, что Гергане на это нелепо – Вылко плевать с колокольни. Не готов он испортить себе удовольствия. Наблюдать, как растет его внучка сиротная, без надзоров отца достигается даже сподручней: для нее он за оба заглавных мужчины персона налично-единая. Интересно запуталась жизнь! Не было ро́ждено сына, зато приключились два пасынка, не досталось в наследницы дщери, глядь, напоследки она озарила – и мала́я дочурка, и самосветлая внученька.

А потом наступает война. Точнее, три кряду войны, ни в одну из которых его под ружье не возьмут: староват да походкой кандыбист. Вылко, однако ж, в стенах не сидит, подряжается в тыльные службы снабженцем. Очень торопится справить на армии срочные выгоды и, наторевши на взятках, поставляет забойное мясо не только на фронт, но и около. По всему, на знакомствах на шуменских крутит, ерзун, махинации…

Покамест войска побеждают, сходит мошенство похитчикам с рук. Кровь нестрашно пролив, молодая держава, в отместку за прежние рабства, под худое крыло прибирает с востока уклюжий отрез Македонии, приобщает к нему на югах сочный шмат побережья Эгейского и развлекается зычно постройкой Великого царства, так что до мелких покраж ей с протяжных просторов слетать недосуг.

Длится это, однако, недолго: не успевши с вальяжностью свыкнуться, прямодушная родина наша падает жертвой чужих вероломностей… Верно, Людмилчо, ты в грустях иронишься: со своих ненаедных обжорств облажалась из спесей гонорных в ничтожности! Точней твоего катаклизьму не выскажешь. По итогам Балканской Второй[32] в голытьбу обмишулилась и за месяц лишилась всего, о чем щекотались болгары веками. Обшустрили нас наши союзнички, поглодали границы до внутренних косточек, обчекрыжили налысо ратные гордости.

Чтоб самих не смело́ из дворцов возмущением, позатеяли власти на битом народе его непомерные раны облизывать: взялись строже убытки считать и клеймить спекулянтов в изменники. Кем в присесты заселят острог, а кого порываются вешать толпе в назиданье на площади. Вылко тоже вязать приходили, однако пугали с прохладцей, не туго и, глотая с похмелья зевки, заунывно допросы халтурили: где, мол, хрычовка, мужик твой отсель заблудился в нечестных отсутствиях? И с каких неприглядных причин нет его в гулком доме, четырежды в юбки забабленном? А Гергана на это перечит: дескать, сами скажите! Чай, вперегонку с ним драпали. Небось проглядели его в суматохах, подсобить хромоте не помешкали. Может статься, убили его аккурат вместо вас иль на жаждах тюремных каленым железом под ребры пытают. Может, он не разбойник ни в чем, а герой! Возражают ей: «Это, тетка, не может. Кабы роились средь нас перемешно герои, мы б утиканьем с фронтов не спозорились… Да ведь он, твой вахлак, и винтовки заржавой шарахался. Если чем воевал, разве нас же, подлец, враждовал вороватостью». – «Дак зачем ему вас воровать, коли вы добровольно былые захваты профукали? А словчился чегой-то украсть, так и правильно смог, потому как оттяпал хоть что-то от ваших злотворцам дарениев».

Между тем выясняют, что Вылко, по давним навычкам, точил заодно Дюстабан. Заезжая изгибным транзитом, разводил живодерством сельчан и особо покорных столбцом в патриёты записывал. «Предоставлю фамилии в штаб, чтоб награды за щедрость вам вынудить. Благородное дело, ага! Ни на чутки не хуже, чем банду в округе прикармливать». Уж не знаю, с чего он в ненужные риски играл: иль зудело влияньем покичиться, или просто нахлывом соскучился. То, что жадность его взъерепенила, это я от себя отвергаю: на хрена ему жадность, когда спрятан клад! Больше правом своим щеголял да надменно хвосты распускал, с панталыку сбивал ротозеев и на ихние чванства забавился. Одного не учел – что прошляпим войну. Где мотался потом невидимкой, нам покутано толстыми мраками.

Вспоминали вчера, что, по слухам, подался обрыднувшим курсом на запад. Выждал тихое время и в двор, на который батрачил, пожаловал. От калитки присвистнул хозяина, подождал под лохматой лозой, опрокинул приветный стакан и сказал, что забыл барахлишко. Получив разрешение, выпросил заступ, обстучал им дорожку, вопнулся под камень и сверток засусленный вынул. Не большой и не малый – возможно, тряпье, а похоже, и нет. В таком и богатство кургузым загладом уляжется. Еще и валялся годами под самой у них под ходьбой! Передернул хозяин лицом и о жизни незрячей расстроился. Потом подстрекает зашельца к себе запоздниться на ужин. На приглашенье коварника Вылко не клюнул: извиняй, мол, начальник, поеду. Не хочу я с тобой засобачиться. Коль останусь, в нетрезвостях насмерть раздружимся. «Есть во мне на твой счет, – говорит, – наихудшее очень предчувствие. Посему ты подкрадкой за мною не путайся. И держи за зубами свои на меня подозрения. Ни к чему оно нам – на износы солидных годов задираться до дырок бравадами». Тот послушался, сам не пошел, но пустил скороходца малого, холуйчика. От него и прознал, что явился батрак на кауром коньке, поглазеть на которого за́ угол, к обиходной по Вылковым пьянкам корчме, учредился галдежный базар и давай меж собой зажигаться, восторг тарабарить: настоящий скакун, вседостойный парадов с оркестрами. Здесь доселе животных подобных и снами цветными не видано. Надо быть, племенной, генеральского конского звания. «Удивлялись, что всадник на нем – забулдыжник седой, а не выпуклый барин». – «И куда забулдыжник девался сей раз?» – «В неизвестные дали умчал. Пыль за ними по тракту клубилась хвостами, пушисто. А когда порассеялась – все: те же вялые грязи и узости». Взашей побегушника выгнал и думает: столько лет на меня чертоломил хребет, ну а я сгубошлепил на бдительность, самоличность с мерзавца не стребовал. Батрак и батрак! Теперь вот ищи ветра в поле. Говорила жена замоститься булыгой, так ведь я на нее фордыбачился: мол, плитняк придунайский подошвам удобней, послойкой прицепней, шершавистей… Иль сгонять мне сигналом в полицию? Проще – ну прохиндея к шишам! Угрожал мне серьезно, кажись. Я-то весь на виду, за спиной скараулит – пощады не жди от гадюшника. Может, к лучшему вышло, что плитку ремонтом не тронул…

Недоумишь, Людмилчо, откуда задетые мысли его в Дюстабан докатились? А из побасок давнишних и пестрых, накопленных россказней! Значит, кто-то с его невезучим хозяином сопрягался когда-то путями минутными. По-другому бы в наши края те картинки не вынесло. Вот как я полагаю резоны судьбы: ежели что-то на свете стряслось, без чего нам нельзя растянуться на выросты разумом, так его уж вовек не упрятать годами потемными. Так ли, эдак, а в будущем трудностью вынырнет. Нам про физику эту Закарий рассказывал факт: коли слева нажал, сохраняешь инергию сплюснутой справа. Ничего абы как не уходит. Все в планетных сплетеньях висит про себя равновесьем. Чем аукнулось, тем на тебя и отгавкалось. Что посеешь, то и бесхлебьем пожнешь… В общем, мои пропаганды ты понял.

Возвращаясь к разбойнику Вылко, докладаю для краткости сводку: распахнули наружу жука через год… Да куда там – поймали! Сам подставился к ним в промежутное мирное время. Заявился в участок с пакетом, а вышел в полнейших фривольностях. Говорили, и часу не минуло, как он откупился конем и загорским домишкой, обзаведшись в размены бумажкой о том, что претензий к нему ни страна не имеет, ни армия, ну а кто не согласный, тот сам по себе клеветник, вредословец.

С той цидулькой пришлепал к супруге: «Поживем налегке, не впервой. Хорошо, что смолчали мы Вылке приданое». – «Хорошо, – отвечает Гергана. – Коли есть, что утайками скрытничать, оно завсегда хорошо. И к чему щеголять нам богатствами? Рановато, пожалуй, еще». – «Неприятно сказала сейчас. И как будто двояко да искоса. Ты про что меня колешь, щеколда, намеками?» – «Восхищаюсь я, Вылко, твоей нипричемности. Дом загорский продал, жеребца сторговал, а ее-то, поди, на медяк не убавилось». – «Тьфу, холера назольная! Сколько раз повторять: басурманы его заграбастали. Был бы мой, разве ж я бы с тобой до сегодня в раздорах валандался?» – «Дак чудак ты. И жадный. Отсюда и я». Подскочил, размахнулся влепить оплеуху, но хукнул чего-то и грохнулся на пол. Прежде чем вытечь сознанием вон, зашипел на жену: «Доконала!»

Оказалось, запыхалось сердце, инфаркт.

В восемь бабьих, покладистых рук отходили болезного Вылко теплом, угомоном домашним, парны́ми отварами и отныне про злато его чепуховской трепнёй не тревожили.

[29] Када́рка – сорт болгарского вина.

[30] Пости́лка – зд.: тканевая дорожка (болг.).

[31] Первая Балканская война – война т. наз. Балканского союза (Болгария, Греция, Сербия, Черногория) против Османской империи с 25 сентября (8 октября) 1912 года по 17 (30) мая 1913 года, в результате которой Болгария значительно расширила свои территориальные границы.

[32] Вторая Балканская война – быстротечная война 29 июня – 29 июля 1913 года за раздел Македонии между Болгарией, с одной стороны, и ее вчерашними союзниками Черногорией, Сербией и Грецией – с другой. К боевым действиям против Болгарии подключились также армии Османской империи и Румынии. Развязав войну, Болгария потерпела в ней болезненное поражение, а территории, завоеванные ею в Первой Балканской, были разделены между странами-победительницами.