Клад: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Прежде клад перепрятал, – встревает Рахим. – Кое-что в опояску сграбастал, остальное в земле схоронил. Полагаю, сей раз он местечко сыскал, чтоб поближе к своим пребываниям.

– Это где же? – танцует Флорин кадыком.

– А вот то нам ничутки неведомо, – угнетается в постность Закарий. – Где бы ни был, на множество лет затерялся бескрайним отсутствием. Вероятно, менял адреса…

– Не хотел ни друзей, ни с бывалым соседством лоб-в-лобных свиданиев, – разминает смышлености Фытю. – Как-то вышел сельчанам слушок, будто ихний соземец на бойне работал под Шуменом. Справно резал скотину и даже проворней других мясорубов разделывал.

– А еще говорят, что помимо кровавых трудов, – увольняет его на обочину Додю, – учинил землячок наш удачно спасение: с разворота, мелькнувшим швырком, точно в шею бычка положил. Бык, с веревки сорвамшись, попер на хозяина, тут его нож на лету и скопытил, с полусотни шагов яремную вену проткнул. Так потом распорядник от громких признательных чувств наградил выручателя премией.

– С той поры, – чередует Станишев, – показные убийства чрез Вылкову ловкость обстряпывал: соберет полный двор воспаленных азартами зрителей и задорит им жадность бесплатным вином, соблазняет несдержников крупными ставками. Потом выпускает в загон двух поспешных цыган и взъяренного дротом бычину. Покамест зверюга тараном несется, от дальней заграды метатель кидает звенящие ножики. Закруглялся в секунду порушить животное наземь. Сохранял тех цыган без единой осечки.

– Ни хренашки себе! – восхищается гость. – Прям кино про ковбоев.

– На бычачью на эту молву, – не сбавляет напоров Закарий, – наседала легенда другая. Умозолившись скукой скотину колоть, навострился пройдошливый Вылко в супруги, да не раз навсегда, а якобы трижды по первому разу.

– С жинкой начальной осел на Дунае, под Русе, – откликается Шмулю Станоев. – Участком владел от нее нероскошным, хотя и достатным вполне, чтобы корни пустить и нестыдным добром в маскировку богатств обживаться, однако несручно попал в заваруху. Спьяну порезал в трактире заезжих румын и бежал. Хорошо, не убил никого. Полоснул набекрени по рожам и пронырно в окно увильнул, прыгнул в реку и в тучные воды потаял. В домик свой, почитай, оттогда не наведался. Тут и там послонявшись опять дураком, оказался на море, в Несебре. Какое-то время, лишь бы от берега дальше, промышлял на судах рыбаком, потом, укачавшись в тоску, повторно с размаху женился – на драчливой гречанке, от коей пиратки чем дальше, тем горше смурнел и в неделю старел, как за полный болезненный месяц. С этой тоже детей не завел и в себе подозреньем вздыхал: может, порчено в нем, заскорузло его неумелое семя? Коли так, ну и что ж ему делать теперь с позарытым преступным избытком?

– Толк со злата нагляден, когда ему кровный преемник назначен, – осложняется мудростью Чочо Шипчанов. – А когда его нет, даже звон в тех монетах черствей…

– Оттого-то про них и второй полюбовке своей не сболтнул, – раздвигается мыслью Паисий. – Не сродивши наследника, посвящения в темные Вылковы клады колотырщица не удосужилась. С ней он навроде терпел восемь лет, заодно проверялся в подпольных интрижках.

– Расточался надсадой впустую: ни одна от него, хоть растай ты на ней, не несла, – замыкает удел Филатей.

А Станишев его продлевает:

– Затаилась у Вылко на жребий бездетный обида. Накипел он ее утопить. Лавку на ночь закрыл – у них лавка от тестя была – и из кассы стотинки грязнульной не выудил. Вышел в море на веслах, чуток поплескал в глубину, поразмылся тенями, слизнулся потухшими звуками и досконально пропал. Стало то аккурат в Ильин день, когда ветер меняет прогоны с закатного зноя на осень, а под волною взбулгаченной шлындают злые течения – вот на эти часы и пристроился Вылко трагедией…

– Сам-то от бури сберегся? – хлопочет чесоткой Флорин.

– Да погодь ты, резвун! – беленится Кеворк. – Восупо́р языком не совайся. Дай человеку вздохнуть сквозь рыбачьи предания.

Тишиной подождали Закария. Тот очнулся, поправил очки и гуляет негромко по мерклому прошлому:

– Облачившись по-вдовьи, потопшую лодку гречанка списала в ущербы, но по мужу отплакала холодно: в его мокрую, странную гибель не до краешной правды поверила. Спустя сорок дней, отхандривши поминки, она опростала из рамки обнимчивый свадебный снимок и направилась спорить в газету. Там, урезонив, велела обрезать, размножить и долго по чистым погодам ходила на пристань – раздавать те листовки гражданкам, отбывающим в скорое плавание, наставляла развесить улику в попутных курортах и выселках. Под фотографией мужа был впечатан несебрский адрес с умолением выслать письмо, коли что вдруг кому-то припомнится. Так и выучил Вылко, что быть похороненным в море не значит еще помереть на земле. Несколько взбалмошных лет, кочуя угрюмым скитальцем, он срывал с караульных столбов свои бритые, светлые взгляды, скреб железную бороду и удивлялся упорству вдовы, ни по что не желавшей принять от него поражение.

– Поражение? – хохлится Гыдю. – Отчего ж таки ей поражение? На гремушки не грабил и кассу покрадством не тронул…

– А того, что для бабы любой обезмужить – завсегда распогромное ей поражение, – разъясняю назольнику плевые явности. – Попытай у своей, не соврет, несмотря что приятностей брака с тобой и не вздрогнула. Чем перебивами речи корежить, лучше гладко сиди, не топорщись. – В кои-то веки Закарий дорогу в кювет не теряет, говорит, как по струнке смычком полирует. – Засим понукаю Станишева: – На вдове не коптись, продолженье подвинчивай!

Запупырился в гордость учитель и, винишком пришпорив рассказ, настигает себя на излуке к последней бандитской жене: дескать, листовка его и свела с той Герганой. Как доплелся до Габрово, зашарил по площади взглядом, но на столбах не нашелся наличием. Только сладил подумать: «Стало быть, вот оно, крайнее место. Оттоптала мне пятки, однако сюда наконец не добралась, колючка репейная!», как слышит вдруг голос: «Не это ли ищешь, лохмач?» Оглянулся – там баба, вся в черном, до мозглых мурашек стремительным сходством пугает. Пригляделся: тьфу ты, чертяка! И вовсе собой не она, не прижимщица жизни Софрония. Протянула помято страничку: «Никак, запоймала?» – «Ага». – «И что ж нам с тобой теперь правильно делать?» – «А знакомиться будем. Я Вылко, листовка про имя не брешет. Ты-то, барынька, кто?» – «А вдова, как твоя. По одежке не видно? Токмо мои от меня не побегли нахалами, а в могилки смиренно покончились». – «Твои?» – «Да мужья. Оба-два по здоровью ко мне не прижились особенно». – «Печальная доля весьма». – «И даже противная очень». – «Ну а деток в запасах побрачных имеешь?» – «Доселе троих наготовила. Первый мой повенчальник девойку сварганил, а пацанчиков после скроила, потому что с другим облапошилась». – «А годов в тебе сколько же, много? Для шашней сердечком не старая?» – «Может, и старая, да. А вот замуж вдруго́рядь сходить – в самый раз я созрелая». Посмеялись, а вечером в гости пошел. Осмотрелся, покушал на пробу, ночлегом крахмальным себе впечатлений добавил. С сынками наутро дрова поколол, потолкался на заднем дворе со старши́м, дал понять подзатыльником, что соплячьих геройств не допустит, потом покидался ножами в сарайную дверку, снискал у ребят хорошо уважение. На прощание ихней сестрице нахмурной монетку в ладошку сдарил и, помахавши Гергане рукой, захромал на неделю в отсрочки – обдумать детально свое положение. А когда возвернулся, сказал, что согласный: «Ну, давай, что ли, пробовать. Я по части любви на восторг не гораздый, зато на утехи и прочие страстности опытный. Детей потерплю, сколько можно, наобум никого не обижу. Хозяйство твое, где развал да поло́м, починю, залатаю прорехи по крышам, урожаем в амбарку, опять же, налажу. Саму от захожих мужчин и залетной беды защищу. Уж больно ты баба в обтяжку, красивая». – «А в позорах меня не забросишь, как худо сморочил гречанку свою?» – «Вероятность наврядная. Разве что заскучаю безвыходно». – «Это с нами случиться не будет. Я веселая, хищная к радостям, жадная. Ревновать покарябистей кошки умею царапаться. Со мной, женишок, не соскучишься». На том и сплотились.

– Шутница была, – прибавляет историю Додю. – Даром, что ли, из Габрово! Острословкой и там промеж них знаменитилась. Над судьбой над своею хохмила: дескать, двух на тот свет проводила, а на скудные сдачи тебя подцепила. Кто возьмется меня упрекать, что чужого пригрела, я ведь мертвого к жизни назад воскресила… Загорелась родить Вылко парня, но, как прежние жены под ним, полномочий семейных не сдюжила.

Выходит, Людмилчо, трухня в нем взаправду с гнильцою была. Вспоминали вчера, будто раз обманулась Гергана запинкой по женскому графику. На свечах нагадавши, что девкой засеяна, подстегнулась к волхатке проверить везенье на олове. Так и есть: по вещему блюдцу отлились две грудки и длинные, кисточкой, волосы. Чтобы ягодке пол поменять, трижды пила из речки в том месте, где ту разукрасила пальцами радуга. А когда в новый раз потекла, извиняться пред мужем заплакала: «Не суди меня строго, супружник! Зашаталась во мне плодоносная баба, поиззябла нутрями, заржавилась. Не смогла я тебя осчастливить дитенком. Иссякла! Коли на этой причине меня ты отсюда покинешь, с покорством бесшумным попранье пойму». Задохнулся секретами муж, точно раненый, взвыл, заметался во двор и опять ничего ей, хотя и в сумбурах, не высказал. Вместо поздних, повинных признаний взялся строже коситься на пасынков, примерять их прищурно в наследники. Хараланчо, который постарше, получался собой жидковат, для суровых задач ненадежен: то и дело хворал, даже будто бы всем вперекор нездоровился, надрывал себя кашлем припадочно и нелепо на всякое слово дерзил. Утомится хозяин не видеть его неотесанных выходок, хвать за шкирку и тащит мальца в кукурузы. В пасть початок до хрустов воткнет, на потылки рубаху напялит и лупцует его кнутовищем по ребрышкам. Тут меньшой подлетает и ну по врагу молотить! Кулачонки с две сливы, а ярости – с добрый пожар. От бессилия собственной клопости плачет, кусается, меж тягучих слюней обещает ругательно отчиму: подрасту и убью, мол, дождешься! С-под тебя мамку выньму и снова в сиротских раздольях вперед заживу. Хочешь дальше сопеть, Хараланчо не тронь. А иначе пеняй на свои разгильдяйства задирные. Чай, не всякую ночь сторожишь лупоглазо, ресниц от меня не смыкаешь. Кипятком, так и знай, обварю. В слепоту и мужскую ненужность суродую.

Гергане про стычки свои обоюдно молчали. Ее за совпадные годы разбойник единым побоем не тронул: уважал в ней покои и стати. Но порой, уморившись семейными счастьями, отбывал подышать. Иной раз доезжал до Загоры проведать сестру и сличить с Аспарухом племянника (самый младший Герганин юнец прозывался по-хански, напыщенно[27]).

Вот появится Вылко неслышно-невидимо, подкрадется согнуто к окну, постоит, наблюдая на цыпках, как пыхтит над кастрюлькой дебелая баба, на сестру за нее осерчает, затошнится от прожитых врозно скудельных годов, нараспашно войдет и узнает по оху всегдашний испуг. Потом разрешит подушить себя в дряблых, слоистых объятиях и сядет кормиться вкуснейшими, хитрыми яствами. Опоивши внезапного братца маврудным[28] вином, порывается Бенка расчухать, где живет он в богатых успехах да как жинку с детями его величать. Изнуряется, клуша вилявая, в льстивых любезностях, однако кудахчет насмарку: Вылко только ей песни навстречу орет и даже по вусмертной пьянке Герганы не выдаст. Славей – тот сверкает на дядьку заразными взглядами и подхалимски кивает, раздражая натужливым хохотом. «А ведь этот убьет! – убеждается Вылко, скоробившись. – Хоть за деньги, хоть без, чтоб себе в удовольствие. Может, кровь в нем по жилам струит пополамно родная, но для родства ни на чуть не пригодная. Лучше Паро в наследство пригреть. Что меня хуже всех ненавидит, то, конечно же, криво, чего уж. Да куда подеваешься, ежели оба другие еще плоховатее в качествах? Харалан-то жилец никакущий, сгинет раньше, чем до́лжно девицу сбрюхатит. А все ж постараться, покуда ходячий собой, не мешает. Коль свахляет чахотник дите, возьму под себя я внучка воспитаньем, а Славею обломится шиш. Нехай, живодерная морда, в себе изнывает и ядами мается!»

Племянник за ним как увяжется в проводы, так и после прощания тенью шныряет, по дорогам обратным его проживание выслеживает. Но и Вылко собой не лопух: вроде манит беспечной спиной и на бричке в похрапы кемарит, ни шуршаний не слышит, ни вздернутых воздухов, а тут изнезапу пальнет из-под мышки и крикнет в потемки: «Эй, голошат, по кустам-то за мной не гнездись. Аль я мало деньжат на конфорты твои порасщедрился? Отправляйся под боки к мамаше и выучи: как приду к вам, так есть я. А как за калитку я вышел, меня посредь вас уже не было. По-другому до дырок рассоримся».

Опасался Славея, покась прощелыгу впопад не убили: из корчмы потащили толпой на окраину и в пинки на снегу растворожили. Напоследки хлебало помяли телегой в бескостное месиво и, насколько возможно, пожгли. Поквитались загорцы с шалбером за уваленных в блуды расстроенных жен, и отсохло на том Живодарово шалое семя.

Открывали как будто по трупу горелому дело, но не нашли никого из хвастливых карателей: видать, в полицейских фуражках там тоже рогатых отростков хватало.

Бенка – та с горя совсем порехнулась, оттого и наделала фортелей. Ежедень по морозам седым кипятком поливала от снега могилку и садила на ней лоскуты от носий вместо алых, несбыточных роз. Ввечеру ж подходила к корчме, выжидала убийц и совалась ногтями им в общие лица. Отчебучила номер и хуже, когда увлеклась поминать вдруг угрозами братца, возбуждая стращаньем и тех прихиретников, что отмстителей мимо ловили: дескать, Вылко прознает, за правдой в Софию поедет, прикупит там ваше начальство и вас в козопасы разжалует, а кто из особо подлючих – этих он саморучно в расходы сроняет. Чикнет тонко по горлу и в речку столкнет бултыхаться сдыханием. Вот тогда, сволочье, и посмот- римся!

Чрез ее болтовню интересы к нему у властей и затеплились. Заезжали и к нам, в Дюстабан, чтоб врасплохи сельчан напрягать: кто таков да с кем дружбы водил? Как же так, столько лет не казался на родине? Непонятное это весьма происшествие. Ну-ка, дать неотложно его подноготную!

[27] Хан Аспару́х (около 640–700 гг.) – правитель болгар из династии Дуло. Основатель первого болгарского государства на Дунае.

[28] Мавру́д – сорт болгарского красного вина.