Клад: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как прознали в селе про события? Да впоследствии кто-то из шайки обмолвился. А сначала у нас лишь гадали впустую и слушались. Каждый месяц по разу, по два громоздили на бричку впритык подношения, еще и кобылу в удобства поездок заложат. Таким вот манером с остатней зимы и таскал окаянный ходок контрабанду. Управлялся столь споро, что к лету поспело ему снисхождение – оброки взимать и с имущих Болярцев, и с жлобского Кочово. Что его, что окру́гу режимы поставок устроили: лицезреть живодеров мечтанием нигде не намучились.

Вылко вел себя строго, однако стремглав не ярился. Коль угрозами сыпал, залишнюю гневность в себе притеснял: желваками побесится да локотками подергает – глядишь, и слиняет багровостью в бледности. Сердился чрез кашель, зажимно. Обзываться на наших нерях не отвиливал, но дюже скандальную брань притуплял, прикладом по мордам не шлепал, на подношения стопки не морщился, но и так, чтобы хрюкать, ракию не жрал, да и баб не ронялся щипать. Фамильярства соседей в обрез пресекал, оттого и расспросы про фарт свой не жаловал. «Как же так, – домогаются наши, – гайдукам ты в доверье без мыла протиснулся? По каким бы невнятным причинам тебя мимо нас полюбили?» Огрызнется на это: «Видать, заслужил. Ну а ежели кто сумлевается, нехай докладает претензию». Сам в обнимки берданку голубит, на нервах звенящих издевкой пиликает.

Год с лишком тягомотились наши в неведениях. А по новой весне воротились в село лизитеры – в назойных желаньях субботу на Лазаря[23] спраздновать. Одичали в лесах и землянках до воев, стосковались по людям живым, распоясным, наипаче другого соскучились женским присутствием, вот всем гамом сюда отдохнуть и нагрянули. Сперва подтянулись на берег и, обомлев, любовались на барышень – как те вперегонку себе на замужье по речке венки запускают. Потом всколыхнулись чубами и в хороводы оравой пристроились, под вопли гудулок[24] с кавалами[25] запылили притопом к наряженной площади. Там разбились на смехи и кучки, блестели опасно румянцем, крутили усы, вспоминали помягче слова, хвалились нахрапно отвагой и до утра вдрабадан гулеванили: пост презревши, в обливку хлестали вино, орали скоромные песни, вприпрыжку плясали и, сверкая клинками, наводили на девок приманчивый, радостный ужас. Кой-кому по стогам в заполошную ночь наломали с азартов невинностей, а к рассвету на седла вскарабкались и бессонницу нашу покинули.

Вылко – тот себя утверждал наособицу: ни вином, ни ракией мозгу не травил и даже глотком не прельстился, чтоб серьез свой нахмурный скоробить. Заведенной, пройдошливой тенью впотьмах обходил закоулки и за местным народцем сторожким презреньем присматривал. А как солнце лучом тьму прошило, стал будить гайдуков и сажать по коням, подпирая надравшимся в дым лиходеям их нетвердость в ногах и шатания. Все равно что за няньку кощунникам был, пускай по нажитым годам им годился в подметки.

Ускакала бедовая пьянка в леса, и завелся у нас в Дюстабане слушок – о Вылковой ушлой проделке, посредством которой смудрил прощелыжник зимой заселиться в бандиты. Всего и хватило юнцу возвернуться в запретный грабовник, но уже не сопливцем вчерашним, а нынешним лютым убийцей.

Как пришел к гайдукам он обратно, так и стал удивлять их речами. Я, мол, у вас тут шубейку забыл. Еще ятаган к ней в довес прилагался. Кабы оружье мое не в лесу, им бы возмездье сподручней свершил. Без него защищать честь сестры получилось не шибко приглядно. Неуклюжее дело – серпом животы потрошить: отрыжкой потом изойдешь, не отмоешься в снеге обувками. Посему Христом Богом прошу, отдавайте назад вы мое состоянье, от батяни по праву наследное. Очень мне оно многоценное – и запашным теплом, и пронзительной сталью, потому как кругом холода и шныряют за мною повсюдно коварные недруги.

Ошарашил он шайку признанием. Потянули его за язык и поежились: все ж самим убивать веселей, чем подставить безвинную жертву под раж тугодума. Грустно на это обманщикам сделалось, заскорузлою совестью сплющенно. Подсадили промерзлого Вылко к костру и студеной ракийкой запотчевали, а когда шельмеца разморило, отнесли его дрыхать в землянку, покутав в заботах изъятым намедни кожухом.

Утром встал раньше всех, до зари. Не сдирая шумами с них сон, подзаправил огонь, хворост лишний в берложку собрал и к побудке сварил на всю банду похлебку. Да потом цельный день угождал беготней. Ненарочным движеньем клеймо на руке показал. Заодно им поведал свою добровольную пользу: дескать, сам вашу дань исподтиха сюда довезу. И коня мне на это из ваших трофеев не срочно. Ни письма, ни записки, чтоб в пытках османских по слабости вас не предал. Нужно токмо ружьишко похуже и я – вот и все, что вам нужно. Вожака – и того убедил, когда сам настоял: «У подходов к грабовнику, с южной тропы, угнездите по веткам засады. Туда меткачей подвяжите, а то мало ли что! Не дай бог, скараулят меня басурманы. Коли их я в лесок поведу, тут же в лоб мне пуляйте. Сбережете меня от увечий и вздорной, напытанной трусости. По-другому могу и изменой спозориться: очень боль на себе не люблю».

Не привыкши к таким откровенным речам, живодеры к парнишке доверьем исполнились. Так у них и пошло: риск на нем, а доверие к нему – то на них.

Спустя месяц-второй хлопотуна с деревьев никто уже в лоб не дозорил. Гайдуки, как всегда, промышляли набегами. Отправлялись в поход верст за тридцать от лагеря – чтоб искали их турки не там, где обжито становище, а вблизи грабежа, где простыли уже их следы. Вылко в налеты обычно не сватали: из берданки стрелять тушевался. Как его ни учили, разбродно палил в молоко. Говорили, имел он дефект: чуть на мушку живое возьмет, сразу глазом прицельным мутнеет. «У меня, – от пальбы отпирается, – омертвенье убийственных зрений. Токмо вздумаю сволочь шмальнуть, так картинка в ледышку и стынет. Словно смерть с ним уже приключилась и меня за собой в слепоту застужает. С ножами работать – оно рукоделье любезное. Не то что харкаться из дула».

Обращаться с ножами был Вылко горазд. Бандюганам – и тем лишний раз посмотреть на сноровки его было ласково. Беспромашно метал по деревьям что с правой, что с левой. Между пальцами складнем, как дятел, стучал и не ранился. Порой куропатку с порханья в кусты кувырком унижал. А еще лучше всех разбирался с добычей: деленьем навскидку считал и ни разу на грамм в свой привар не купился ошибкою. Вожак его вскользь поощрял: то поту́ри[26] сверх доли подкинет, то засеет карманы серебряной мелочью, а то и златую монету захлопнет в ладонь.

За год-полтора, что провел он в лесу, Вылко впрок возмужал на обкладку ножей, пару шрамов, одежу, племяшка Славея, сафьянный кошель и, отдельной победой, на наше к себе всепочтение… Когда это было? Конкретно тебе не скажу. Девятнадцатый век, восемьсот семьдесят пятый или шестой, аккурат перед Русско-турецкой войной. Сам же разбойник на свет произвелся, Евтим уверял, на семнадцать лет ранее. Бенка – та братца помладше на год или два. Значит, позором опухла в пятнадцать…

Слабый пол? Интересы к нему проявлял, но не так, чтоб горячие. Раз, говорят, присмотрел он невесту в Болярцах, позвал на любовь, а она не пришла. Недели оттуда не минуло, как семья своенравки сгорела судьбой и хозяйством: хлев, амбары, сараи и дом – все дотла. Еле выбрались живы с постелей. Особливо досталось бунтливой девице: извратилась в ожоги лицом да нутро в черноту закоптила. Так затем и осталась на шее у братьев болтаться безмужницей. Те ее никогда не простили: забеднели с пожара и больше в богатства не выбились. Люди ждали, приедет он снова за данью – убьют, а те на свидание даже не выползли. Вот и суди, старшина, о его вторитете!

После этого случая стали томиться соземцы в безвыходах: с одной стороны, вытянуть Вылко в зятья – по колодам крестьянским козырное дело. Но с другой, жизнь аукать в лесах он подругу с собой не потащит: ужели в потрафы совместных утех ее для гайдуцкой братвы из домашней семьи выцарапывал? А тут еще третий припек, сплошь углами для всех тупиковый: не дай господи, турки о дерзком венчании прознают! Безотложно голов полишают – да не только женатку, а всех, кто с ней рядом причаленный близостью. Потому за внимание парня к своим дочерям не боролись: лучше лямки в лишеньях терпеть, чем зачахнуть всем родом ввиду авантюрной оказии.

Кабы вовсе на сладких забавниц не зарился, Вылко б в окру́ге чурались невдрожно: как-никак, не совсем уж и зверь. Разочек, конечно, убил, но и то – по внушенью насмешек, в придачу порезал он полчеловека – не целого. Ну, и с ревностей дом подпалил – так ведь тоже злодейство по рангам не первое! Погнушался болярцам он крови пускать, ну и пусть еще скажут спасибо за то, малодушники.

Благоразумие, Людмилчо! Оно из всех мыслимых робостей самое подлое в людях и самое в нас ходовое. Чрез него по стыдам и мурыжимся, ославляемся в собственных памятях, а потом скрежетаньем душевным еще и по вечностям корчимся…

Кофеюну? Ответ мой урашный, от самых утроб положительный!.. И курнуть разрешается деду?.. Вот это размашно, по-нашенски!.. Сюда ж впополам бутерброды? Ужорная пища в обед! Наконец и тебя дюстабанным крючком зацепило. Говорю ж, закудесная штука – чужая и шалая жизнь. Сворожила вчера по корчме всю честную компанию… Спорить – спорили, но сволочиться и краешной мыслью не портились… Конфликт? А чуток погодишь, и в него забредем… Так и есть, набалмашь! Безрассудство нас всех одолело, ошпарило гордость обидою… Это покась по столам хорошо и приятельством общим уютно – не считая, конечно, хроничной Запряновой жажды и безалаберных всуе вхождений: то Боренка, жена Филатея, нагоняем к нему нарисуется, то Мюмюнов пацан папке в ухо шипит дребедени, – в остальном же в корчме тишь да гладь. Соблюдают сельчане мои наставления и, уточняя друг дружку, подрастают своим коллективным умом под наши сметливые алчности. Закарий Станишев – этот, пожалуй, активнее прочих двужилится, еще и прилежный по туркам и датам. Поп Евтим – тот рассудком второй, а на третьем моем пьедестале – уморник Оторва…

Сам-то разве не куришь? Подежурю тады дымоходом у фортки… Извиняюсь, а будет откуда красава твоя?.. Корешками из самого Ямбола? Значится, бойкая тетя, характером ёжиста, на взбучки и колкости, надо быть, спелая… Больше нет, говоришь? Абордажи ее усмирил? Ну дак ты молодца, коль от жинки своей с пистолетом не спишь под подушкой… Кого баба разочек побьет, тот у ней и подохнет кисляем в побитостях… Ничья – итог путный, толковый, горизонтом семейным погожий, умеренно облачный. Мы вот тоже, бывало, с Дафинкой вдвоем задували бомбежки под ночь перемирием. В женатых вопросах ценнее не вырвать победу за подранный хвост, сколь устойным окопом держать обороны… Про запахи крови – это ты в точку сказал! Слетаются хуже акул. Только не сразу в скелет обгрызут, а пристанут из ранки сосать до могилы. Многим мужьям оно даже по нраву… Я-то был не таков, чистым князем по дому апломбы вышагивал и приказы бухтел еле слышно: подай, поднеси да налей. Исполняла угоды как милая. У Оторвы с-под кепки глазищи, как яйца вкрутую, вылазили. Ты, мол, Запрян, кого хошь зануздаешь, коли в энтой махине спесивость в кивки укротил. А я соглашаюсь плечами: чего уж! Нормальная пажить, ежели навык имеешь, в какие внезапы пощелкать кнутом. О том, что Дафинке потом оплачу́ доброту я поденщиной, перед Тенчо умалчивал. Никого к нам в тылы не впускал – ни друзей, ни побочных своих ухажерок. Коли хочешь, чтоб на людях слушалась, ты жену целиком уважай: и в постели, и в кухне, и в хворях. Любить-то не штука – оно пустяковина тьфушная! Влюбиться вон всякий дурак через раз на вторую слюнявится. А вот поберечь уваженьем подругу – так это, Людмилчо, центральный талант, почитай, ремесло для супружника. Научишься в них человеков вникать, да притом без притворств, нараспашку груди – токмо тут их бутон самой вкусной середкой к тебе и откроется. Даже если кадришь финтифлюшку – ты и с ней соблюдай уважения. Дядюшка Начо про то своим внутренним слухом допер, ну а я его опыт наматывал впрочно смекалкой, оттого и штафетную палку за ним перенял, осчастливив собой и жену, и случайных, мелькающих вспышечно женщин…

Все, хапец в червячка досмолил, бутербродку свою дожевал, чашку в черный осадок откушал. Заступаю по новой на вахту.

Об чем поведем разговор? А об том, как наш Вылко попался в неволи. Загремел по этапу в тюрьму заодно с живодерными братьями. Он, Кубрат, Драгостин – остальных гайдуков укокошили…

Год какой? Да от прошлого – очередной. Был у нас семьдесят пятый, выходит, пала́чил шестой.

Потрепали их банду, Евтим говорил, бездождливым удушливым летом. Ни с того ни с сего оцепили село и к грабовнику с разных подкрадов скользучим кольцом людоедов стянули: в учинение ночной операции свезли из Царьграда с полтысячи башибузуков. Чуть затеялись сумерки, поползли тараканы усатые. Тихо шли, не спеша и красиво шуршали шальварами. Наших скопом согнали на площадь – всех болгар и цыган до последнего тощего жителя. Даже малых детей с матерями молочными затолкали сквозь ревы в сумятицу. Стереглись, чтобы шумом каким не продали облаву. Куда там! Им бы сердце из пяток наверх приподнять, а спасать гайдуков – пусть бабахают грохотом в Кочово или Катунице. Да и что их спасать, когда сами дозором спасутся! А иначе про что их дозоры и где они нахерно надобны?

Вот стоят наши там и поджилками екают. Ждут из леса пальбы, а ее в эхах нет. Шальвары давно уж внутрях растворились, сжимают вкруг банды кольцо, только залпов и жаханий слыхом оттуда не слыхано. Странно это! Дико здравому смыслу и слишком для наших заумно. «Разве что их там пусто уже? – размышляют в надеждах сельчане. – Про атаку заране прознали и дальше к Родопам в поход заострились. Так что, может, берут басурмане не их в окруженье, а вовсе кромешное мглою безлюдье? Коли верно, торчать нам в стояниях долго: самое позднее, встретят друг дружку османы к полуночи. Назад-то быстрее не станет, даже если на злобе по мракам шарашить… Выходит, уволят нас турки не прежде заранка. Это если еще вгорячах всех подрядно плетьми лупцевать не заклинятся».

Вотемень все же услышали: стрекотнули винтовки чуток и затухнули. «Видно, взяли врасплохи, а бо́льшую шайку во сне обезглавили, – рассуждают потерянно наши и, чтоб луна их расстройства не выдала, в украдку глаза подтирают. – Неужто дозоры спасенье продрыхнули? Разленились в бессрочном покое, оттого-то и жизни насмарку профукали. Вроде тесно нам было соседство гайдуцкое, а не стало их близко, и вмиг прищемились в нас дошлые совести».

К рассвету приводят троих – младших братьев и Вылко: искупаны в сочных кровищах, по рубахам чернявыми ма́слами раны сочатся. Подкатили большую повозку, в ней клетка. Запихали всю тройку туда, громыхая, замкнули калитку запором.

Смотрели герои брезгливо сквозь прутья, хотя и как будто без глаз – так у невольников выпукло рожи заплыли. «Вернемся – убью, – посулил Драгостин. – И искать, кто предатель, уже заниматься не буду. Разорю весь ваш рабский гадюшник и смерти по кольям башками развешу, нехай на вороньи поклевы обглоданно скалятся». «Я же вот как ему подсоблю, – изрекает с усмешкой Кубрат: – село запалю да и мяс ваших склизких от пуза натрескаюсь. Понеже кресты с нас сорвали, энтим вот небом на собственной крови, вот энтой, клянусь!» Вылко его поправляет: «Токмо Бенку с клопом пощадим, а иной тут родни у нас нету. Слышь, сестра, что скажу? Все помрут, а ты выйдешь отседова с нами богатая. Еще и сыночком здоровым живая. Занапрасно не хныкай. Сам за вами в побежной свободе приду!»

На том шалапутов от нас и уехали.

Турки с утра мужиков зашпыняли к опушке – хоронить Живодарово воинство. Тридцать восемь порубленных в ломти ребят уложили в обширную яму, керосином полили и факелом в марево вспыхнули. Запрещали глаза отводить, как и прятать с удушки носы, а кто в отвращеньях продёргом ослушался, швыряли погреться туда же, в костер, и в карачки смеялись над тем, как он скачет по зыбным останкам наружу.

Когда же гайдуцкие прахи в разладную жидель сотлели, приказали засыпать их выбранным грунтом, потом всех лопатных прогнали в село, а сами следили дежурством, чтоб уже на холмок не возникло оттоле ни тени. Сорок дней ошивались солдаты в грабовнике и чего-то в проколы штыками искали, ворочали…

Пуподыху – тому даже больше свезло: поп над могилкой моление соблюл. Худо-бедно, но с Господом свел. Тут же свершилось гнуснейшее свинство! Ни родного кого, ни молитвы, ни Бога, ни славянского доброго слова над тех удальцов усыпальницей. Плоше жребия нет, чем житуху прожить не в Христе, да еще помереть вперемешку навек без Христова прощения.

[23] Лазарева суббота – болгарский весенний праздник, отмечаемый перед Цве́тницей, болгарским Вербным воскресеньем, за неделю до Пасхи. В Лазареву субботу происходили обряды посвящения девочек-подростков в девичество, после чего им дозволялось замужество.

[24] Гуду́лка – болгарский народный музыкальный смычковый инструмент.

[25] Кава́л – духовой музыкальный инструмент, хроматическая диагональная флейта.

[26] Поту́ри – широкие мужские штаны, отделанные тесьмой.