Клад: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так и входят они в арестованный дом: первой – Вылка с ружьем, Арнаут – тот за ней, стало быть, третьим кисметом[38] застрял Панайот.

«Ты чего, телепень, заблудился за спинами? По былой похвальбе, оробелость навроде тебя не берет. Что ж ты деток своих не приветствуешь, а? – хулиганит насмешками Вылко. – Поплясать с ними в общий запряг, надо быть, не приладишься?» – «Говори, что таишь на уме, – обрывает его Арнаут. – Коли вызвал в размен, мы на это собой благосклонные». – «Погоди ты, солдат! Не решил я еще, чем вас грамотней в слякоть занизить. И стрельнуть вам в глаза невтерпеж, и подольше намучить – нелишние опыты». – «Ты и так уж беды навертел. Кобелька и сучонку извел, ребятишек почти окочурил. Не снесут они медленной шутки твоей. Не дай господи, на люди дернутся… Чай, рука-то не дрогнет?.. Хоть меня, хоть его, хоть вдвоем постреляй, а мальцов пощади, не казни возмутительным ужасом». – «Вы бы, дедушка, сердца послушались, – клянчит Вылка невольцам амнистию. – Как же дальше мне вас полюбить, коли крайней бедой доконаете? Отложите в спасенье винтовку и на воздух отвлечься сходите. По нетрезвости вашей проступки мы все позабудем. В возмещенье собачек закупим молочных щенков и под прежними кличками выкормим. Верно ль скрепляю вам дружбы посулом? Не поддакнешь мне, дядюшка?» Панайот потащил взгляд от пола, хотел подтвердить и не справился, промахнулся в забытых словах и по-рыбьи пыхну́л. «Не могу я их, внуча, отсюда простить, – признается растроганный Вылко. – Я им – жизнь, а они мне – в заспинки свинец! Сами оба в убивцы меня и загнали. Пущай же пеняют себе на заразные придури… Клад турецкий вам, значит, приспичило? Тады отправляйтесь за Паро в подземные розыски!» И ружьем Панайоту в пупок средоточится. Тот наскучил стоять и осел на колени: лучше так, лучше в лоб, в лоб захлопнусь быстрей. «А теперича ты, Арнаут», – назначает попрание Вылко. «Шибко факелы в ноздри коптят, глаза разъедают. Ты в ведро загаси, – наставляет солдат, облезая на доски. – Чай, с коленок назад не подрапаем. Разрезай на ребятах затекшие путы, и ладно». Шевельнув бородой на окно, пытчик внучке велит: «Крикни бабам, чтоб тож… Да куда же сама! Токмо эти и те. Нам с тобой припадать не пристало». А она на него супротивится: «Извиняйте меня, что приказа ослушаюсь: по таким разрушеньям опрятней со всеми корячиться». И, задрав кверху юбку, к дядьям на постой присоседилась. Замутился каратель слезой и в бессильные смехи ударился. Потом заурчал, вскинул палкой ружье и бабахнул огнем в потолок. «Ну и как вам оно? До усрачки, поди, пронимает?» А Митошка ему и лопочет из рёвного гвалта: «Очень страшно нам, прямо неистово, дедушка! Друг на дружку локтями трясемся, токмо Нейка, грудняшка, кажись, успокоилась». – «Померла, что ль?» – хрипит Панайот. «Ничего себе, дышит, – волнуется Цанка. – Да скажи ей, чтоб глотку не драла! Передай: мол, покамест живем». Обернувшись во двор, Вылка машет руками в открытую дверь на Бодурку: «Не ори ты накликом на скорби! Нам визжаньем удачу не глазь. Деда в воздух обманно пальнули, щекатурку в пабидах осыпали. В остальном все мы живы и слаженны, под молитвы и трепеты милости ждем». – «Ну а ты что про страхи молчишь? – пристает к Панайоту старик. – Иль припугом тебя не возьмешь, токмо пулей на чувства и вынудишь?» – «Поломал ты нас, Вылко, в рабы. Наклонил всесемейно в покорности. Страшновато мне тоже, чего уж! На коленках залип и не вспомню, как заново в люди подняться». – «А тебе каково, Арнаут? Под грудиной на бывшую храбрость не жмет?» – «Прижимает, не буду брехать. Все, что есть во мне живо, в тиски от тебя защемляется». – «Будто на проигранном фронте?» – «Пожалуй, хужее. На фронте – там можно по страху пальнуть. А нет, так тикать в безоглядности. С тобой наутек не слиняешь». – «Подровнял я вас страхом в послушники, а? Уравнитель учительный – страх. В добавку купец наторелый. Может, с вами двумя поторгуемся?» – «Исключи ты из плена детей, а другого с тебя мы не стребуем, – отвечает устало солдат. – Хватит без толку смертью кусаться! Чай, шакал ты не вовсе, а все ж человек. Порешил погубить, так кончай». – «Ну а ты, Панайот? Сообразны с тобой Арнаута слова?» Тот как раз запоймал в себе пальцами дрожь, придавил, точно вошь, и на Вылко плечами с низов пожимает: «Ежели нету иных предложениев…» – «Ну а что вам таковский товар: жизнь в обмен на условие». – «Как по мне, подходяще! – спешит зацепить Панайот. – Оставайся тут сколько годами наможешь. А собачек мы новых прикупим». – «И возмездий от вас мне не будет?» – «Разрази меня гром! – присягает солдат и размашно, душою вразнос, подкрепляется крестным знамением. – Коли скопом отпустишь, тебя сохранять обязуюсь на вечных своих благодарностях. От зятька навсегда сберегу, от себя и подавно прикрою, еще и заботой о пищах вдокон огражу. Излагай нам любые, навскидку, условия». – «Тады заповедую вам: отрекайтесь от ваших ко мне подозрениев!» – «Ты, сородич, об чем?» – «Об турецком несбыточном кладе, ага». – «Отрекаемся, что ж, – увещает его Арнаут. – Без него нам в себе оставаться живее. Осознали условье твое и внушением твердым запомнили». Панайот вдохновился и тоже зароки дает: «Пропади оно пропадом, чертово злато! Мне, к примеру, отныне и в руки засунут – отброшу избытки чужие в ненужности». – «Убеждаешься, внучка, каков в них развратный порок? – обращается Вылко к бесхитростной тезке. – Хоть им колом макушки теши, все одно ерунды эти в искры не вышибешь. Ишь, избытки чужие!.. Годами божусь я, что нет того клада, никто и на крошку не верит. Отчего-то удобней меня им в разбойниках числить. Видно, наш договор на троих не починится. Легче всех пристрелить, чем на правду напрасно втемяшивать». Тут заходится воплем Митошка: «Это что ж за такое вдруг – всех? Очень даже к тебе мы доверчивы. Нету клада – и шут с ним! Мне весной вон шестнадцать, в замужние бабы охота, а не про темные клады горюниться. Христом богом молю, отопри от узлов, дай безбольно уйти, чтоб от ваших размолвок поврозь состояться женой. Дозволяй нам с Дамяном гнездо сщебетать на уют». – «Дамян – он сестрицы милок, – объясняет подробная Вылка. – Третий год ухажерством ее опекает и колотит иных кавалеров в смиренности». – «Во как, значит! Положь ей Дамяна с гнездом… Митошку – ту вынуть, а скручников прочих порезать мне заживо, что ль? Это ты мне, влюблянка, советуешь?» – обижается дед и глядит на затянутых в петли дитят, но с пристрастных тревог различает не всякого. Митошка, зашедшись в горячке, буянится: «Пусть за них Панайот обстригается! А меня, сироту, уберечь без Дамяна здесь некому». – «Отпусти ты ее, – призывает с колен Арнаут. – С ней и Вылку к мамаше вытуривай. Я, поскольку участливый отчим, за девок Каунки поштучно терзанья приму». – «Коли так, и моих сокращай, – говорит Панайот, вдруг смекнувши, что смелость – единственный ключ к нараспашной истылу, запретной двери. – Нас с солдатом губи и себя не запаздывай. Ты же этого хочешь – на пожарных огнях зачеркнуться и в пеплы загладиться?» Впились друг в дружку въедными взглядами и зрачками сверлятся, гадают. Неужто признал, что я кладом пустой, размышляет один, а второй улещает надежду, считая глотки́ изворотливой жизни: йых – раз, йых – два, йых – три… «Как коснусь до семи, не убьет. Заклинаю судьбу по ребенку на вдох, а седьмым на себя запасаюсь».

Не убил. Может, малость стрезвел иль заранее в планах копил откачнуться на сделку иную. «Хер же с вами! Меняю вас всех на нее», – сообщил и на внучку глазами взмолился: пойдешь? Вылка встала, оправила юбки и приняла нож. Долго сбоку скоблилась, взрезая на детях вытье и веревки. Убегали из дома один за другим и вплетались снаружи в счастливые всхлипы. Панайот с Арнаутом терпели коленями время и кропотливо молчанье работали. «А возможно ль нам, деда, отъезд передумать? – колеблется муками Вылка. – Задирать они гоноры ваши не выстоят: ребятишек своих законфузятся». – «Невозможно мне, внученька, риски блюсти. Замордуют меня они скаредной глупостью. Оттогда, как я сердцем потрескался, мне такие нагрузки тягать непользительно. Снаряжайся прощаться и на свободы задвинемся. Мамке с теткой скажи подсобрать нам походные щедрости – съестное, одежку да денег потолще. Конфискуем на время коня и ружье. А щенят закупать им втолкуй, что нет надобы. Сестрица к Дамяну покась не слиняла, завзятее суки едва ли сыскать им в поблизостях».

Покоробился, значит, отчаянной речью, на старшую Парову дщерь осерчал. Слишком дешево деток от долга отринула. Хоть и страх на колени их всех подровнял, глубже прочих втопталась в позоры Митошка.

Есть такая черта у отпетых мерзавцев, Людмилчо: не выносят брезгливостью тех, кто самих на просветы нутра никудышней. Так что Вылку дедок предпочел неспроста: звериным наитьем прочухал в малютке ядреный характер. Опять же, любимкой снабдиться ему намекнуло их общее имя…

Ну и вот. Укатили они на закат, а оттуда – ни эха, ни весточки. Изнывала неведеньем мать по исчезнувшей дочке три месяца. А потом – вот те раз! Возвращается Вылка верхом и с ружьем. «Где с ним в пленах была? Чем жила? В услуженьях, поди, дожидалась, когда наконец околеет?» – «Где была – не скажу. Обещала в секрете держать. А уснуться ему еще сроки не вызрели». – «Как же он тебя вдруг прозевал?» – «Дак любовью своей уступил. Больно я по детишкам и мамке соскучилась». – «Выходит, не крала обратно коня и оружия?» – «Наделил меня ими по собственным выборам. Наказал передать, что простил вам поклепы и происки». – «А по тайнам тебя не водил? Не признался в турецких зарытостях?» – «Опять за свое, недоверцы! Ведь поклялись ему, что прокла́дные бредни буровить покончите. Нету в нем ни богатств, ни бандитских умениев. Вместо них нелюдимость одна да зажатости чахлого здравия». – «Это ты простофильно ему поддалась. Обмакнулась в его трепотню по зелености. Лучше б в украдку его соглядала и сторожила шныряния… Ничего, вот назад к нему в гости затеешься, мы тебя натаскаем в призорные навыки». Плачет Вылка на них, поражается: «Да неужто вам снова не совестно? Он же вас от себя уберег, когда вы проморгались достоинством! Ты-то как, Арнаут, их подделки в душе сочетаешь отличным спокойствием? На тебя он презреньем ни разу не брызгался. Ежели есть в ком там градус мужской, не ракией зажженный, а искренний, так это единственно в нем, говорит, в боевом инвалиде Каункином. От него, говорит, даже тень благородней, светлей, чем затинная грязь Панайотова». – «А чего я? – бубнит Арнаут. – Мы-то с Вылко противники краткие, малознакомые. Коли мамка твоя не поставит ни в грош нам его празднословия, я перечить ей в том не подверженный». – «Свербовал он тебя, – упрекает задетый за тень Панайот. – Похищал неповинную деву, а в сдачу агента подсунул. Небось на слеженье за нами науськивал». – «Да ты что, порехнулся насквозь? – коченеет в смятении Вылка. – Совсем съехал с глузду?» – «А вот поживем и увидим, кто из вас умный, а кто токмо к жулику прихвостень, – возражает за мужа Бодурка. – Завтра, Цанка, на почту пойдешь. Посулишь им от папки полтинник. Дескать, Вылка случайно письмо принесет, так нехай до засылки семейство уведомят. То же самое, скажешь, спешите, коль весточка к ней припорхнет».

Так, Людмилчо, его приглашенье и вызнали: не прошло и полгода, как к дому пыхтит почтальон. «Ну, Бодурка, гони за старанья полтину! Письмецо подоспело твоей белокосой племяннице. Токмо дело такое: регламенты службы. Долженствуюсь вручить адресату. В общем, завтра доставку проверю».

Почитали сперва с Панайотом. Потом отнесли и к Каунке. Та позвала вникать Арнаута. Он подумал с часок и сказал: «Ничего не попишешь. Поехали с ней». – «Цанка! – орет в огороды Бодурка. – Остаешься мальцами заведовать. Порастишь денька три, на четвертый и мы нарисуемся». – «А гостинцы возьмете?» – «Возьмем». – «И Митошку держать под собой? Очень уж несогласная будет». – «Митошка отправится с нами». – «Ну а Вылка куда?» – «Да туда же: она промеж нас вроде самая званка и есть, потому без нее нам являться коряво». – «А может, того мы, Митошку забудем? – бурчит Арнаут. – Уж больно ее старый перец не жалует». – «На Дамяна ее отложить? – будоражится в ведьму Каунка. – Ты башкой-то своей понимай!».

В итоге забрали с собой и Митошку.

«Дюстабан – это где?» – наседают попутно на мокрую Вылку. Та рыдает с врученья письма, всю дорогу слезами до луж поливает. «Едем наперво в Пловдив. Оттуда уклон покажу». – «А чего так село-то прозвали[39]? Али в плоской низине совсем? Что ли люди там пешие вовсе?» – «Отвяжитесь с меня любопытством! Не знаю». – «Ну а лошади все ж таки есть?» – «Разных кляч там бродило немало. К тому же лесок на пригорке, грабовник». – «Стало быть, Дюстабан – от людей? Чай, в желаньях приплюснуты?» – «Не сходилась я с ними, чтоб их напрямки охуждать. А вот дедушку точно не жалуют. Да еще смехотворно жениться хотят». – «На тебе?» – «Не на нем же!» – «Выходит, ты в местном народе жемчужка, большая красавица?» – «В том и штука: обычная я. Но жениться готовые каждый». – «Зато на дедка, говоришь ты, чихают?» – «Почти поголовно враждуются. Честных взглядов лыняют и ручковаться чураются». – «Вона как!..» – ухмыляется вширь Панайот. «Карта выпала в масть!» – одобряет рассказ Арнаут. «Нам бы токмо поспеть, уложиться б часами в удачливость», – углубляется взором в просторы Бодурка. А Каунка поймала ранимую дочкину руку и знай себе гладит, ласканьем утюжит. Одна лишь Митошка губами надута и в мыслях завидных невестится: да будь их хоть десять, ее женихов, Дамяну там ровня никто.

Приезжают в село: нерадушно местечко, приземисто в крышах и зрениях. Поздоровкаться с ними в ответ дюстабанцы не носятся. Изучают нахмурно телегу, на Вылку нелестно таращатся. «Коли в них нам придется копать, что ружье прихватили, то ноша для дела нелишняя», – выводит под ус Панайот. «Кабы не было хуже, – гундосит занудство Бодурка. – Вот заставит вас мимо в грязи ковырять, сам помрет, а нам кукиши выставит». – «Здесь направо загните, – командует Вылка. – До тех вон ворот… Ну, приехали, тпрукайте». – «Что за дом завалюшный такой?» – «А бабули безумной, Труфанки. Всех своих схоронила, а ихние лица забыла. За сто лет, что на свете живет, все мозги в пух и прах растранжирила. Мы как с дедой приюты себе хлопотали, залучили едино ее на радушии. Перепутала с сыном своим, оттого и Огняном зовет, меня ж то Павуной окликнет, а то и в Лозанку затем переврет». – «Так она ему что ж, не родня?» – «Да чужая, как все, токмо памятью высохла».

Входят к бабке во двор и на шепотах мнутся под окнами. «Ты потише там плачь, – наставляет Каунка. – Коли голосом смяк в глушину́, ухом ближе придвинься и шамканья впитывай. Как богатством откроется, сразу в двор не спеши, переспросишь его для надежности, а то мало ли что он предсмертно набулькает». – «Да неужто настолько нас в глупость затюркали, что оставить снаружи решаете? – подбоченилась грозно Бодурка и мужа шпыняет: – Стройся до Вылки, за нею по пяткам шагай. Добывай нам с детьми половинную долю».

Потолкались в грудки с Арнаутом, а когда отсопелись, Панайот на него задыхается: «Значит, так… Первой Вылка пойдет, ей вослед примыкает Бодурка… После я и Митошка с Каункой приладимся. Ну а ты на подхвате постой. Засвирепься лицом и ружьишком води, мол, коня от покраж караулишь. Заодно озирайся от спудных внезапностей».

Не успели доспорить, как Вылка уж в дверку шмыгнула. Вмиг отбросивши распри, на цыпках внедряются в сени. Слышат, рядом старушка щебечет, обнимает на Вылке кого-то из канувших внучек. Та ее про Огняна пытает: дескать, жив еще батя? Неужто отмаялся? А тетеря, кажись, в затруднениях и удрученно лукавится: дак ведь твой он родитель, вот ты и скажи! Позабыла уже, кто с ней в доме от смерти ховается. Чтоб освежиться, разинула шторку и в тусклую спаленку пялится. А оттуда ей: «Кто там таков? На кого ты, маманя, словами изюмишься? Никак, воротилась Лозанка?» – «Промазал ты дочку. Павуна к тебе завернула». – «Одна ли?» – «Одна». – «Двор-то за нею смотрела?» – «А что там?»

Только Вылка уже на постельку подсела, раскинула нежные крылья и спелыми косами пахнет. Слышат: поплакали оба. Потом помолчали. Потом повздыхала старуха, покашляла тихо в ладошку, забыла про все и ушла. «Должно быть, письмо получила?» – «Позавчерашнего дня». – «На чем добиралась?» – «На разном. К тебе впопыхах торопилась». – «Одна хоть?» Опять поперхнулась слезами, а после, наверно, кивнула: одна. «Хорошо», – молвил он. «И что ж тут хорошего, дедушка, коли почить вознамерились?» – «Ухайдакался я. Так безвольно устал, что в себя заглянуть не освою. Жизнь прошла, а помиловать в ней мне и нечего. Токмо ты в темноте светлячком. Все куда-то бежал, торопился, задорился, а теперича с глупой старухой себя провожаю на выезд. И даже не страшно, что смертью бездомной уволюсь. Страшно, Вылка, другое: что повсюдно искал, а себя не нашел, не вгнездился уютно под мяса всполошной душою. Потому ухожу я чужой, не совпавший себе человек… Хоть тебе-то немножко родной?» – «Ну да как же не ро́дный, когда с малых лет больше всех вы меня обожаете! Мне и мамка родная, и вы, и Митошка, и тетка Бодурка, и ейные дети, и папка покойник, и бабушка тоже, и наши с сестрицей дядья. Я и собачек навечно люблю, несмотря что убиты в затмениях вашего разума. Понеже умею любить беззаветно на две стороны, не оставлю и вас я в заройной землице вниманием. А чего-нибудь тайно шепнуть на разлуку вы мне не нуждаетесь?» Слышат: дышит надсадно, постелью шуршит, видно, очень растрогался, горлом клокочет, будто мгновенье никак не сглотнет. Потом закахикал перханием и починяет растаявший голос, в него кое-как совмещает слова. «Телепается сердце во мне… Точно мушка жужжит в паутине невылазной. Чем упрямей артачится, тем плотней прилипает… Жалко, нету с тобой ни Бодурки, ни мамушки. Не хватает сегодня мне их в покаяниях. Не додумал письмом пригласить мне на суд поделомный, распахнутый…»

Не закончил сказать, те уж рядом висят: Панайот – тот навытяжку выпрямлен, а бабенки внизу примостились, коленями пол подметают, за бессильные руки сражаются, чмокают наспех в рыжелые пятна и хнычут: «Извиняяяяй ты нас, Вылко, родииииимый! Не смогли удержаться своим состраданием, непокорно к тебе за пощадой приехали. Коли есть что сказать, говори нам в глаза». Ну а тот под одеялом елозит, от них отбивается: «Кыш, проклятые! Вон катитесь отседова! Кши, гадюки, на вас! Ненавижу!» И старуху Труфанку зовет из беспамятства.

Покамест та шаркает с кухни, снаружи пальба раздается. «Назад, прохиндеи! – кричит Арнаут и скрипит по крыльцу сапогами. – Кто калитку заступит, того сей момент порешу!»

И опять серый воздух дырявит. А толпа присмирела броженьем и что-то несвязно бубнит, за забором возможный урон размышляет.

Пришпорены уличным шумом, совсем суматошатся бабы, слюнявят мольбой задубелые Вылковы пальцы, а он им в макушки плюется: «Отстаньте! Не то вот дождетесь, что кликну на приступ сельчан. За сундук на кишки кого хошь намотают!».

Тут заревел Панайот и припрыжки поджато танцует. За ним, башку накось, встревает Труфанка: «А чего здеся столько гостей понахлынуло? Или грабят нас намертво, сынко?» – «Грабят, матушка! Жизни гурьбою лишают, – зажигается взглядом Огнян. – Наколи́ и вот энтих мегер, чтоб отравой змеиной меня по рукам не сусолили». – «Обожди, покась ножичек выньму», – кивает Труфанка и, растопырив клешни, норовит заловить Панайота. Тот вокруг гомозит и с надорванной задницей носится, рукоятку схватил и из раны трусливо не выпустит. «Уберите ее от меня! – заклинает на помощь стервятниц. – Ни хрена он не скажет, ужели, воро́ны, не ясно? Придушите его и спасаться айда!»

«Что ж вы, деда, меня околпачили? – кручинится побоку Вылка. – И на что вам в посмертностях золото? Отворили бы настежь подземную тайну. Все одно что себя на нее променяете. Вы – туда, а она из греховностей ваших – на свет. Рай не рай, а укромное место от бога получите, отдохнете в себе без геенн, негасимости мук и чертей. Потому я и совесть запачкала, чтобы вас обеспечить постижным спокойствием». – «Ах ты, кулема невнятная! – щиплет Вылко ее за косу. – Ах ты, сиротная бестолочь! Как же это тебя угораздило неопрятно с грязнулями в подлость заляпаться? Замурыжат они твою легкую голову… Да и хрен, остолопка, с тобой! Все года, что в тебя испотратил, порушились в прахи. Эй, Труфанка, и энту лахудру коли от меня, избавляй! Все одно помираю Огняном, чего уж мне правды пред вами растряхивать. Хочется клад вам, так нате! – и кукиш им вывернул в рожи. – В сундуке-то осталось несметно. Ни гроша из него не изъял, поджидал для себя надлежащего случая. Думал, Вылка умишком подымется, ей завещаю. А она вона как напортачила. Из богатства в убожество втюхалась. Так что сами теперича клад мой ищите. Ага!»

И закорчился смехом.

Пытались бабенки веселье стрясти, теребили упрямца, катали за тщетные плечи, уговоры с угрозами сыпали, испихали всего, наворочали, а когда перестал на них хохотом брызгаться, толкнули в запавший живот и, отвесив пощечину, встали.

«Говорил же, не скажет! – пеняет Бодурке за заднюю боль Панайот. – Покась не нагрянули нас выжимать плоскостопные звери, давай-ка метаться отсель подобру-поздорову».

«Говорил же, Митошки не надо!» – упрекает вдогон Арнаут.

«Говорила же, легче поехать самой», – заходится воплем пропащая Вылка.

«Говорила, мне лучше с Дамяном хозяйство следить», – ворчит на маманю Митошка.

А Труфанка стоит в двух шагах и забыла, что тоже живая. Так ее и бросают на пару с вторично почившим Огняном.

«Ты бы ножик из задницы вынул, – подпирает за локоть с крыльца Арнаут. – Я у бабки ракией разжился. Полью, утиральником после зажгутю, и ладно. На подводе растянешься брюхом, а как дернет за рану, хлебнешь из бутылки».

Часа два едут молча, себя презирают. Но вот под колесную пыль запевает натугу Каунка, печальным мотивом настрои на жизнь проверяет. Подхвативши слова, неуклюже латают из хрипов тягучую, грустную песню. Чрез нее пополняются в зябкие, гулкие вечности.

[38] Кисме́т – зд.: участь, предопределенность.

[39] Дюстаба́н (болг.) – плоскостопие.