Пардес: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я почувствовал непонятное опустошение. Открыл рот, чтобы возразить ей, но осекся. Она права. Эван талантлив, учеба дается ему легко, удивительно дерзок и, как я осознал в первые недели в Зайон-Хиллсе, неотразимо притягателен: его все обожали, хоть и побаивались. Трудно представить, что он проиграет выборы.

Рабби Блум взошел на сцену, поднял руки, призывая к молчанию.

– Прошу соблюдать тишину, дамы и господа, из уважения к нашим кандидатам. Правила просты. У каждого кандидата есть три минуты, чтобы рассказать о своих взглядах. Речь каждого утверждена администрацией… – он бросил предостерегающий взгляд на сидящего в первом ряду Эвана, – импровизировать нежелательно. Очередность выступлений определил жребий. Итак, без лишних слов я приглашаю на эту сцену мистера Аарона Дэвиса.

Дэвис расплылся в улыбке, вскинул кулак; послышались вялые аплодисменты. На нем был старомодный вельветовый костюм. Дэвис взял микрофон, сделал знак кому-то в глубине зала, и тот включил на айфоне “Боевой гимн Республики”.

– Дамы и господа, как литературный редактор ежегодного альбома выпускников этого достойного учебного заведения я сегодня стою перед вами, как Линкольн в Геттисберге…

– Он всегда был таким? – шепотом спросил я у Кайлы.

– Скажем так, – она приблизила губы к моему уху, – в третьем классе на Пурим он явился на школьный конкурс маскарадных костюмов в образе Генри Клея[153].

– …В качестве школьного президента я буду стремиться к знаниям, которые, как и всякое дело, требуют химии Аристотелевых достоинств и безупречного понимания политической философии, свойственной партии тори. Клянусь сеять добро, а не бездумное веселье, которое обещают мои оппоненты… – Так он и распинался, не смущаясь тем, что в зале смеются все громче, пока рабби Блум, следящий за регламентом, не положил сильную руку ему на спину.

– Спасибо, мистер Дэвис, вы нас… воодушевили. – Рабби Блум знаком велел выключить гимн. – Наш следующий кандидат – мистер Эван Старк. Эван, мы надеемся услышать вашу предварительно согласованную речь.

Эван медленно поднялся на сцену, смерил рабби Блума холодным взглядом, взял микрофон и улыбнулся.

– Приношу рабби Блуму глубочайшие извинения, – он вывернул карманы, – но я где-то посеял речь, придется говорить экспромтом, от души. (В зале раздались смешки. Стоящий у подножия сцены рабби Блум побледнел.) Буду краток, – продолжал Эван, меряя сцену шагами. – Я вообще-то не собирался баллотироваться в президенты. Я довольствовался тем, что наблюдал, как прочие попусту тратят на это время…

– Ad hominem![154] – воскликнул Дэвис, вскочив с места.

– …но потом понял, что тем самым поддерживаю определенный статус-кво. – Он замолчал, поймал взгляд рабби Блума. – А этого я никак не могу допустить. Почему? Потому что наш образ жизни порочен. Мы учимся в школе, которая якобы исповедует духовные ценности. Но что творится за закрытыми дверьми, я вас спрашиваю? Как часто мы наблюдаем, что шулы превращаются в крошечные королевства, где заправляют те, кто алчет власти? Как часто мы видим, что недостойные благодаря материальному благополучию обретают влияние и считаются добродетельными, тогда как праведники страдают, проигрывают и… – Эван надолго замолчал. Сперва я решил, что он просто взял эффектную театральную паузу, но потом заметил в его взгляде несвойственную ему беззащитность. Я не верил своим глазам – казалось, Эван вот-вот расплачется. – И умирают от рака, – твердо закончил он. Вздохнул, откровенно страдальческое выражение на его лице сменилось бесстрастным, слушатели онемели от изумления. – Как часто нам случается увидеть чудеса, о которых мы молимся трижды в день? Как часто, я вас спрашиваю, мы принимаем всерьез мысль о том, что вера – истинная вера – обязана выдержать испытание сомнением?

Я не стану присягать на верность ни либерализму, ни Торе, ни, если уж на то пошло, администрации школы. Обещаю, что, независимо от результатов сегодняшних выборов, я буду продолжать сопротивление. Не изменю своим убеждениям. Буду действовать. Я делаю это потому, что влияние академии не должно противоречить основным религиозным ценностям, которыми нас пичкали всю жизнь. Я призываю не просто к открытости, но к новой парадигме искренности. Парадигме, в которой мы наконец возьмем дело в свои руки и сами будем ставить моральные оценки. В которой мы обличим лицемерие…

– Достаточно, мистер Старк, – перебил рабби Блум и выхватил у Эвана микрофон. Но поздно: невозмутимый Эван отвесил полупоклон, было ясно, что он совершенно очаровал публику. Зал взорвался аплодисментами. Восстановить порядок удалось не сразу, тем более что Оливер скакал по креслам, разбрасывал конфетти. (В конце концов рабби Фельдман выпроводил его из зала.) Позеленевший Амир сидел, положив ногу на ногу, дожидался, пока уляжется суматоха. София смотрела на свои руки.

Она боролась великолепно. Сравнила школу с суккой, которая нас защищает и воспитывает, а мы служим ее украшением. Я ловил ее взгляд, но тщетно – лишь на миг встретился глазами с рабби Блумом. (“Она идеальная, правда?” – грустно прошептала мне на ухо Кайла, и в голосе ее сквозила досада. “Ага, – ответил я, – пожалуй, ты права”.) Амир же совершенно пал духом. Из него вполне мог бы выйти лидер – он ведь умный и очень ответственный, – но Эван безнадежно его затмил. Амир то и дело сбивался с мысли, потом пробубнил какую-то вымученную аналогию – сравнил академию с архитектурными принципами древних египтян – и явно не знал, что сказать дальше, но тут рабби Блум милосердно сообщил, что время истекло. Амир понурил голову, точно признал поражение, и спустился со сцены.

Избирательный участок устроили на парковке. Я стремительно направился к кабинке, оторвавшись от Кайлы, и встал в очередь за Амиром.

– Прекрасная речь, – промямлил я. – Правда.

Амир покачал головой, прикусил нижнюю губу.

– Он меня уделал.

Я хотел его утешить, но не знал, что сказать.

– Я проголосую за тебя, – наконец пообещал я, когда подошла моя очередь. Мне показалось, так будет правильно.

Он молча кивнул. Я вошел в кабинку, обвел имя Софии и ушел к машине ждать Ноаха.

На каникулах я рассчитывал наверстать упущенное – из-за череды нескончаемых праздников учебная нагрузка выросла до катастрофических размеров. Доктор Флауэрс гнала учебную программу с головокружительной скоростью (“Если вам не нравится, сделайте одолжение, уйдите”, – предупреждала она, устремляя на меня угрожающий взгляд), погружала нас в удивительный мир связанных тетраоксидом осмия мембран. Я мало что выносил из этих занятий и часто в отчаянии обращался за помощью к Софии.

– Доктор Винтер, – выпалил я, выбежав за нею в коридор и уворачиваясь от провожавших меня удивленными взглядами заинтригованных младшеклассников, – вы что-нибудь поняли?

София, пряча ироничную ухмылку, ускорила шаг.

– Что именно, Гамлет?

– Скажем, все. – Я расплылся в дерзкой улыбке, стараясь поспеть за нею. – Я не понял ни слова.

А вот мои оценки по математике под руководством Кайлы неуклонно исправлялись. Поначалу она не очень-то мне нравилась, но теперь я проникся к ней искренней благодарностью. Меня грела дружба с той, кто, как и я, не отличался ни невообразимым богатством, ни какой-то особенной привлекательностью. За обедом мы обсуждали свежие сплетни (“Объясни, пожалуйста, почему Эвана до сих пор не выгнали и не произвели в верховные уберменши”, – язвила Кайла, тетрадь по математике я давным-давно убрал в рюкзак) и весь день обменивались шутливыми сообщениями:

Меня удивляло, что никто не парится из-за уроков. Амир учился прилежно, так же увлеченно занимался внеклассной работой (возглавлял дискуссионный клуб, основал “Журнал о бизнесе”) и если о чем беспокоился, то исключительно о том, как выглядят его успехи по сравнению с чужими. Ноах об уроках даже не заикался, разве что время от времени просил меня помочь ему с очередным сочинением. Оливер, разумеется, никакие уроки не делал и не собирался, поскольку его защищали колоссальные ежегодные пожертвования родителей. Ну а в выдающихся способностях Эвана сомневаться не приходилось, они даже пугали.

[153] Генри Клей (1777–1852) – 9-й государственный секретарь США.

[154] Аргумент, обращенный “к человеку”, т. е. апеллирующий к чувствам или предубеждениям; также нападки на личность оппонента (вместо опровержений его утверждений) (лат.).