Как объяснить ей, что я видел? Как помочь ей понять то, чего я сам не понимал?
Она остановилась как вкопанная, повернулась ко мне:
– Мне плевать, что думают София, Блум, Эдди и Синтия. – Она перестала плакать. Приблизила лицо к моему лицу. – Мне плевать, что думают остальные.
Я попятился от нее.
– Я не… о чем ты, Ребс?
– О том, что я больше тебе не верю. О том, что я… ошиблась в тебе. Мы все в тебе ошиблись. Ты не такой, каким кажешься, Ари. Ты… Как только ты появился в нашей жизни, все изменилось.
Ребекка ушла прочь по Милтон-драйв, скрылась из виду. Мне отчаянно не хватало Ноаха. Я стоял под уличным фонарем, привыкая к новому бесконечному одиночеству.
Через несколько дней, как я и предполагал, позвонила София. Сначала спросила, как я держусь. Так себе. Кайла у меня? Нет, и София это знает. Бездыханная тишина. Чуть погодя: со мной кто-нибудь есть? Родители? Амир? Да, соврал я. Да, конечно. А как она?
– Наверное, можно сказать, что я стараюсь удержать жизнь от распада.
– Поздновато, пожалуй, – заметил я. – Всем нам.
– Люди волнуются за тебя, Ари. Амир часто звонит. Спрашивает, не знаю ли я, как ты там, просит позвонить тебе.
Я выключил громкую связь, прижал телефон к уху.
– Знаешь что, Соф? С тех самых пор, как это случилось, я хотел одного – просто… оплакать его. Черт подери… – Злость преходяща, время преходяще, несправедливость преходяща, а самое главное – тело мое преходяще. – Я хотел оплакать его вместе с тобой. Но почему? Почему у меня такое чувство, будто ты единственный человек на свете, кто понимает?
– Ари.
– Почему я вечно… почему мне так отчаянно хочется урвать еще одну, последнюю секунду счастья с тобой? – Я примолк, прикусил губу. – Почему ты не пришла, когда я нуждался в тебе?
– Я не вполне понимаю, как… – Я слушал ее дыхание, телефон сиял у щеки. – Тебе-то это зачем, Ари? Зачем ты все время меня идеализируешь? Так… так непосильно. Ты с самого начала превратил меня в некое… даже не знаю… совершенное существо – просто потому, что ты решил, будто я нужна тебе. Просто потому, что та, кого ты выбрал, обязана быть особенной, правда? Обязана менять мир, обязана…
Несколько месяцев назад на занятии с рабби Блумом мы обсуждали “парящего человека” Авиценны. Заточенный в персидской крепости, Авиценна изображает человека; этот несчастный случайно явился на свет и всю жизнь висит в воздухе. Он не чувствует своего тела, но при этом все равно обладает самосознанием и способен осмыслить себя. Слушая тихий голос Софии – произвольный набор бесплотных звуков, – я падал, и падал, и падал, как этот парящий человек, пучок импульсов и ощущений, бессмысленно трепещущий в хаосе материи, навсегда удаленный из мира людей.
Постепенно я осознал, что в трубке опять тихо.
– София?
Она кашлянула на другом конце.
– Я сказала, что на следующей неделе уезжаю в Нью-Йорк.
Я нахмурился:
– Уезжаешь? Уже?
– Мне надо разобраться с документами, освоиться…
– Ясно.
– Мне нужно убраться отсюда. (А как же любовь к родному дому?) И возвращаться я не хочу.
– Я тебя не виню, – сказал я. – То есть ты звонишь попрощаться.
– Да, – ответила она. – Попрощаться.
– Но я… – Я уже не понимал, шепчем мы или кричим.
Нерешительное затишье.