– Но ведь это правда, разве нет? Все мы, каждый из нас обманывает себя, верит в то, будто другой любит его так же, как он.
Ужасная пауза, во время которой я отчего-то вспомнил, что Эдвард из “Солдат всегда солдат”[281] так и не смог полюбить Леонору. “Но вот тянуть к ней его не тянуло. На самом деле, мне кажется, он не любил ее потому, что она никогда не грустила”[282].
– Просто… – невозмутимо продолжала Кайла, сложив руки на коленях, – вначале ты был другим. Более невинным, да, поразительно наивным, очаровательно наивным, но в тебе… не знаю, в тебе было больше содержания. – Ее манера речи напомнила мне кое-кого другого. Даже ее паузы казались намеренными.
– Ясно. А теперь? Какой я теперь?
Кивнула, оскалилась.
Я отпил глоток скотча.
– Проклят, как все?
– Нет. Ты никогда не будешь как все, и мне все равно, насколько сильно тебе этого хочется.
Мы неловко помолчали.
– Позавчера вечером, – я поставил стакан на пол, – когда я отменил ужин…
Она закрыла глаза.
– Думаешь, я хочу это услышать?
– Я был с Софией.
– Ты имеешь в виду “был” в смысле…
У меня зазвенело в ушах. Голос превратился в последовательность смутных звуков, лишенных смысла.
– Прости меня, Кайла.
Она кивнула, она ушла.
От Эвана вестей не было. Ноах поехал навестить его, но получил ответ, что гостей пока не пускают. Амир звонил раз пять, но его послали. Оливер попытался передать “типа корзину с подарками”; администратор сообщил ему, что Эван сейчас не заинтересован в подарках. Я не делал ничего – от страха, что в конце концов Эван и остальные упрекнут меня в том, что я поступил так, а не иначе.
Рука заживала хорошо. Доктор Фридман обещал снять гипс перед выпускными экзаменами. Не помешает ли мне гипс сдавать экзамены? Не понадобится ли справка? Я ответил – нет, спасибо. Ничего не нужно.
Вместо того чтобы заниматься, я тратил время даром; я знал, что так и будет. Колледж мне не светил, и мною все сильнее овладевало пугающее безразличие не только к оценкам, но и к собственному сознательному саморазрушению. На свободной неделе я не готовился к экзаменам, а читал “Фауста”. Ездил с Софией на пляж, когда ей хотелось отдохнуть от учебников. Машинально тренировался. Неторопливо переходил через улицу, чтобы покурить, съесть испеченное Синтией, постучать по мячам для гольфа. Наведывался с Оливером в “Трес амигос”, его подружка-официантка таскала нам кружку за кружкой светлое пиво, потом мы, пошатываясь, выходили на улицу, в знойное флоридское марево, и звонили Ребекке, чтобы приехала нас забрать. (Как-то сначала позвонили Амиру, но он безвылазно сидел дома и занимался, а потому быстро повесил трубку; фоном доносились вопли его матери.) Засыпать мне становилось все труднее и труднее, особенно если перед этим не накурился.
А потом настали экзамены. Биологию я сдал кошмарно – почти весь экзамен рисовал каракули, один раз поймал взгляд Софии и фыркнул. Легко и быстро разделался с Гемарой, выстрадал математику, нетерпеливо высидел историю (“Назовите предпосылки восстания евреев против Констанция Галла в 351 году н. э.”). А вот на экзамене по литературе было интересно, сочинение я писал о “Печали по листьям”[283]. Сдавая работу, я осознал, не без досады, что трижды прибег к одной и той же цитате: “…чтобы он видел, что они мертвы”.
После иврита, последнего экзамена, я застал у моего шкафчика рабби Блума. Я отметил, что, дожидаясь меня, он не писал сообщений и не читал, но стоял неподвижно, погруженный в раздумья.
– Мистер Иден, – приветливо произнес он, глядя на меня, – как прошел последний экзамен в вашей школьной жизни?
Мысль о том, чтобы снова соврать, внушала мне отвращение.
– Плохо.
Он рассмеялся.
– Живительная честность, но вам нечего опасаться. Все образуется. Так всегда и бывает, не правда ли?
Я отпер шкафчик – правда, справился не сразу.
– Может, и так.
– Между прочим, – добавил он, – у меня вы занимались отлично.
[281] Роман американского писателя Форда Мэдокса Форда (настоящее имя – Форд Герман Хюффер, 1873–1939).
[282] Перевод Н. И. Рейнгольд.
[283] “Pity of the Leaves” – стихотворение американского поэта, писателя и драматурга Эдвина Арлингтона Робинсона (1869–1935).