– Удар ниже пояса. – Я положил учебники в шкафчик.
Она заглянула внутрь.
– Ари, – она понизила голос, – я хочу попросить тебя кое о чем по секрету.
Душа моя отчего-то воспарила.
– Давай.
– Поклянись, что не рассердишься.
– Как я могу сердиться?
– Я серьезно. Пообещай.
– Обещаю, что не рассержусь.
Она оглянулась, убедилась, что мы одни.
– Я знаю, о чем попросил тебя Эван.
Я силился сохранить стоический вид. И прибег к своему старому методу: сосредоточил внимание на одной-единственной ее черточке – в этот раз на ее подбородке, остром, ровном, прекрасном. Однако через секунду-другую сдался, окинул взглядом все лицо Софии Винтер, но увидел лишь маску.
– Да?
– И я не виню тебя за то, что ты отказался. Нет, правда. Наверное, ты правильно сделал, что отказал ему. То есть… даже я это понимаю.
Я уставился на учебники, на нелепый плакат с Аврил Лавин – Оливер недавно приклеил его на заднюю стенку моего шкафчика.
– Зачем он тебе рассказал?
– Ну ты же со мной общаешься, так?
Я молчал, неуклюже запихивая тетради и папки в рюкзак.
– Думаешь, я не понимаю, какая я дура? Но… у него действительно серьезные неприятности, Ари. Это сломает ему жизнь, все, что еще осталось, и если это будет из-за меня…
– Ты здесь вообще ни при чем, Соф. Тебя там не было, ты не видела, как он себя вел. Ты не видела всего, что он натворил в этом году.
– Мне хватило и того, что я видела, и я не хочу, чтобы его жизнь оказалась сломана по моей вине.
Я отстранился, не в силах поднять на нее глаза.
– Я даже не знаю, о чем ты говоришь.
– Я… – она осеклась, прикусила губу, – я понимаю тебя.
– У вас что-то случилось?
– Да, – сказала она, – случилось. И это чувство, когда ты губишь того, чья жизнь уже потихоньку вошла в колею… когда ты причастна к такому… намеренному самоуничтожению… – Она потеребила манжету. – Я не вынесу этого, Ари.
– То есть ты хочешь, чтобы я свидетельствовал в его пользу.
– Ради меня. Для меня.
– Ладно, – ответил я и осознал то, что было прежде абстракцией, почерпнутой у Йейтса, – как слабеют от воображаемой любви. – Так и сделаю.
Она не осмелилась пошевелиться, не осмелилась прикоснуться ко мне. Но во взгляде ее читалось осознание того, сколь всеобъемлюща ее власть надо мной.