– Куда тебе водить в таком состоянии? – смущенно спросил я, радуясь, что мы переменили тему. Катер был обтекаемой формы, пятнадцати футов в длину, рассчитанный на трех-четырех пассажиров. На корпусе виднелась надпись “НЕСТОР”.
Эван подошел к воде, отвязал катер. Сел за штурвал, завел двигатель.
– Я водил и в худшем состоянии.
Колебался я недолго, меня переполняла пьяная удаль, и я плюхнулся на пассажирское сиденье. Я был как в тумане, но понимал, что Эван прав: я несчастлив – пожалуй, и всегда был несчастлив, – и виноват в этом я один, а не родители, не Бруклин, не мои раввины, не София, не Кайла, не Зайон-Хиллс, не Эван. Сокрушительное облако одиночества окутало меня так стремительно, что я задрожал. Гони, сказал я Эвану.
Мы помчались в туманную темноту. Было уже за полночь. Я задрал ноги на приборную панель, скрестил руки на груди; мне казалось, что мы несемся сквозь космос. Ветер бил нам в лицо, раздувал волосы (мои стояли дыбом), ворот рубашки прилип к шее. Впереди был непроглядный мрак, но Эван рулил уверенно. Я допил виски и бросил бутылку в воду.
– Я буду скучать по этому месту, – выдавил Эван, затянулся, и его лицо – угловатое, измученное – на мгновение осветил огонек косяка.
– По Флориде?
– По всему.
– Я думал, ты ждешь не дождешься, чтобы свалить отсюда.
– У тебя было так же, да? В Бруклине?
– Да. Но это была ошибка.
– Разве тебе здесь не лучше?
Я снова взял косяк.
– Я думал, у меня тут начнется новая жизнь. – Я закашлялся. – Но теперь понимаю: дело совсем не в Бруклине.
Изо рта Эвана вилась струйка дыма.
– Жалко терять новую жизнь.
– Слушай, – я подался вперед, – я хочу тебя кое о чем спросить.
– Самое время.
– Я хочу знать, что было между тобой и Софией. – У меня теснило в груди. Едва я произнес ее имя, как на меня навалилось опустошительное изнеможение, и я ощущал его не только в теле, но даже под кожей. – Я… я хочу понять.
Эван отвернулся; штурвал он держал одной рукой. Он докурил косяк, отщелкнул короткий окурок в воду.
– Кое-что плохое.
Я поднялся на ноги.
– Кое-что плохое? Больше тебе сказать нечего?
– Некоторые вещи лучше не говорить никому, – спокойно произнес он.
– Я заслуживаю ответа.
Сквозь рев мотора был слышен только мой голос. А дальше, на мили вокруг, абсолютная тишина.
– Если я в этой жизни в чем и уверен, – мягко проговорил Эван, – так в том, что мы понятия не имеем, чего заслуживаем.
– Давай без этой херни. – Вдалеке кривилась бескрайняя слабая луна. Я вернулся на пассажирское место возле штурвала. – Сам понимаешь, она мне ничего не расскажет. О вечере Пурима, о том, что случилось в твоем доме.
Эван поддал газу.
– Я… помогал ей готовиться.