– Это мне, спасибо. – Я попытался вырвать у нее приглашение.
Она открыла конверт.
– Восемнадцатилетие Реми Александры Уайт, празднование состоится в “Эйфории” в Майами? Что еще за “Эйфория”?
Я пожал плечами.
– Звучит… дешево.
– Дешево? Да это самый престижный клуб Майами.
– Ты же вроде не знаешь, что это?
– Я, э-э, слышал о нем.
Мать рассматривала приглашение.
– Кто из них Реми?
Я вспомнил, как Реми блевала на этот самый пол, на котором сейчас стояли мы с мамой.
– Ты ее не знаешь, – ответил я.
– Кто ее родители?
– Не знаю. Ее отец какая-то важная шишка.
– А, точно. Кажется, Синтия упоминала о них.
– Ага. Вроде должно быть весело.
Мать колебалась: материнские инстинкты наскоро оценивали возможность того, что ее сын пойдет на вечеринку по случаю дня рождения в ночной клуб в Майами.
– Пожалуй, мне следует обсудить это с абой.
Я попытался изобразить спокойное безразличие.
– Не понимаю, о чем тут говорить.
Она ничего не сказала. Еще раз перечитала приглашение.
– Аба считает ненужным все, кроме Гемары. – Я гнул свое.
Мама подняла глаза от приглашения и посмотрела на меня с несвойственным ей раздражением.
– Ари. Не смейся над ним.
– Я не смеюсь.
– Тогда о чем ты говоришь?
– Я говорю о том, – после неловкой паузы ответил я, – что он жалеет об отъезде из Бруклина. Он не хочет другой жизни, и ты знаешь это лучше меня.
Мама обвела взглядом гостиную, стараясь не встречаться глазами со мной. Посмотрела на наши полки с сефарим[192]. На семейные фотографии в рамках. На диваны, пыльные абажуры, ненужные шаббатние ботинки, разнообразные книги по самопомощи, которые она обожала, на брошенные очки для чтения, одинокий вязаный кардиган в ромбах. Она устало глядела на все эти вещи, в сумме образующие семью.
– Има, тебе ведь нравится здесь? – Я специально задел ее за живое.
– Ну конечно, мне нравится здесь…
[192] То есть сифрей кодеш, священные книги (ивр.).