Концепция Эйсы Грея отражается в моральных, философских и культурных аспектах европейских ландшафтов. Без этого мы бы смотрели на великолепную золотую осеннюю листву ликвидамбара или цветущие весенние магнолии как на чуждые явления. Но такие деревья – всего лишь блудные дети, пусть даже они были вытеснены из родного дома 2 миллиона лет назад, а сейчас возвращаются – благодаря ботаникам колониальной эры и потеплению климата.
Кстати, на протяжении тысячелетий Азия служила убежищем не только для арктотретичной геофлоры, но и для другого биологического наследия Европы. Многие организмы, которые вымерли за долгую историю Европейского континента, выжили в тропических лесах Малайзии или в областях к северу и востоку от нее. Например, в этой стране продолжают процветать близкие родственники пальмы нипы, которая росла в Германии 47 миллионов лет назад. Ксилокарпус, росший в Баварии 18 миллионов лет назад, все еще можно увидеть на Малайском архипелаге. А помните рыбу склеропагеса из Энена или двухкоготную черепаху из Месселя? Европейцы могут отправиться в прошлое своего континента, сев на самолет, направляющийся к островам Малайзии.
К эпохе плиоцена относятся несколько самых любопытных существ, когда-либо живших в Европе, и самые замечательные из них, увы, навсегда потеряны. Останки одного такого примечательного животного обнаружились в годы, возможно, последней из европейских войн на почве религии – Крымской войны (1853–1856). Во время этого конфликта, когда на Севастополь нападали с моря и суши, а легкая бригада шла в свою катастрофическую атаку[159], капитан Томас Абель Спратт командовал кораблем Spitfire – за свои заслуги он стал кавалером Почетнейшего ордена Бани. Этот человек мне по душе. Каким-то образом посреди пальбы он нашел время поискать окаменелости и обнаружил около Салоник нечто совершенно особенное. Со своими находками он вернулся в Британию, и в 1857 году великий анатом сэр Ричард Оуэн приступил к идентификации образцов, переданных ему Спраттом.
Оуэн начинал свою карьеру в Королевском колледже хирургов. Он был ужасным человеком; его биограф Дебора Кэдбери сообщает, что он «имел склонность к садизму» и что им руководили «надменность и зависть»141[160]. Возможно, хуже всего характер Оуэна проявился в отношениях с его главным конкурентом по описыванию динозавров – Гидеоном Мантеллом. Мантелл открыл игуанодона, и Оуэн так этому завидовал, что объявил, будто открытие принадлежит ему. Когда соперничество обострилось, Мантелл сказал об Оуэне: «Очень жаль, что такой талантливый человек может быть столь подлым и завистливым». Мантелл назвал четыре из пяти родов известных в то время динозавров, что только подогревало зависть Оуэна.
Мантелл был врачом, но так активно занимался палеонтологическими изысканиями, что его медицинская практика пострадала. В надежде на лучшую долю он переехал в Брайтон, что на южном побережье Англии, однако вскоре оказался в нищете и был вынужден продать свою коллекцию окаменелостей Британскому музею, где позиции Оуэна уже были весьма сильны[161]. Мантелл просил 5000 фунтов, а получил 4000 – поистине низкая цена для сделки, обязавшей передать плоды всех его палеонтологических трудов в распоряжение конкурента. Однако неприятности Мантелла на этом не закончились. В 1841 году с ним произошел несчастный случай: он упал с сиденья повозки, запутался в вожжах, и его поволокло по земле, в результате чего он повредил позвоночник[162]. Чтобы справляться с непрекращающимися болями, Мантелл начал принимать опий, от передозировки которого и умер в 1852 году. Поврежденный фрагмент его позвоночника подлым образом попал в Королевский колледж хирургов, где присоединился к динозаврам Мантелла в качестве одного из оуэновских трофеев.
Оуэн с ходу отверг дарвиновскую теорию эволюции – возможно, отчасти по той причине, что был не только блестящим анатомом, но и изворотливым политиком. Каким-то образом его научная репутация пережила даже упертую приверженность креационизму. На деле ужасная правда состоит в том, что Ричарду Оуэну, кавалеру ордена Бани, члену Лондонского королевского общества и Королевского микроскопического общества, президенту Британской ассоциации содействия развитию науки и любимцу знати, все фактически сходило с рук. В течение 90 лет – до 2008 года – его статуя занимала почетное место на главной лестнице лондонского Музея естественной истории. А позвоночник Мантелла томился в стеклянной банке в Королевском колледже хирургов до 1969 года, когда его уничтожили, чтобы освободить место[163].
Оуэн воображал, что знает внутреннее строение всех существ на планете, но окаменелости, найденные Спраттом около Салоник, заставили его пересмотреть свои исследования. Ученый заключил, что 13 костей Спратта могут принадлежать исключительно гадюке. Смущало только то, что, судя по размеру, эти кости остались от существа минимум трехметровой длины. Чтобы объяснить это, Оуэн обратился к классике:
Останки существа, похожего на крупную и опасную гадюку, Оуэн назвал Laophis crotaloides, то есть «гремучникообразная народная змея»143.
Трудно поверить, что Британский музей мог потерять такую важную окаменелость, как Laophis, но именно так и произошло, и в результате почти на 160 лет гигантская гадюка из Салоник была практически забыта. Однако в 2014 году группа исследователей объявила о находке змеиного позвонка диаметром всего два сантиметра в местечке Мегало-Эмволон около Салоник. Ему было примерно 4 миллиона лет, и он явно соответствовал рисункам утерянных костей почти мифической гадюки Оуэна.
Отложения, в которых сохранилась эта кость, сформировались в древнем озере, которое, если судить по ископаемой пыльце, было окружено редколесными лугами. Ископаемая фауна, обнаруженная рядом с останками змеи, напоминает характерную для сезонно-сухих частей современной Северной Индии, включая вымерших лошадей, свиней, кроликов, обезьян, сухопутных черепах и гигантского павлина 144. Хотя позвонок сохранился не целиком, исследователи заключили, что лаофис был самой крупной из когда-либо существовавших гадюк. Вероятно, это чудовище было близким родственником настоящих гадюк (род Vipera), которые сегодня обитают в Европе, хотя самый крупный современный представитель семейства гадюковых – носатая гадюка из Южной Европы и Ближнего Востока – в длину менее метра, то есть втрое меньше лаофиса.
Масса трехметрового лаофиса, по оценкам, составляла 26 килограммов, что в два с лишним раза больше массы королевской кобры, крупнейшей из ныне живущих ядовитых змей 145. Чем питалась эта огромная гадюка? Современные носатые гадюки едят млекопитающих (в основном грызунов), птиц и ящериц. Лаофис, возможно, употреблял в пищу обезьян, кроликов и гигантских павлинов. Все, что мы можем сказать с уверенностью, так это то, что на заре плиоцена в Европе жила самая большая из когда-либо существовавших ядовитых змей.
В местах обитания этих змей жили и гигантские черепахи, которые также относились к числу самых крупных в истории. Поистине колоссальный титанохелон (Titanochelon) обладал панцирем длиной два метра, то есть был размером с небольшой автомобиль. Эти гигантские черепахи, обитавшие только в Европе, походили на галапагосских черепах, но были намного крупнее. Им требовалось тепло, потому что они не могли зарываться в землю, как это делают мелкие черепашки. Когда наступил ледниковый период, они остались лишь на юге континента, и, как и для многих других видов, последним рубежом для них стала Испания. Самым молодым костям, найденным в логове древней гиены в пойме реки, примерно 2 миллиона лет146. Вместе с гигантскими черепахами ушли последние европейские крокодилы – всех их свел в могилу наступающий холод, хотя кажется возможным, что определенную роль в исчезновении черепах могло сыграть и прибытие из Африки человека прямоходящего (Homo erectus). Как бы то ни было, палеонтологическая летопись красноречиво говорит, что прямоходящие обезьяны и гигантские черепахи друг с другом не уживаются.
С наступлением холодов и распространением лугов стали процветать полорогие. По Европе широко распространились всего два подсемейства из девяти – бычьи (Bovinae) и козлиные (Caprinae)147. Бычьи, к которым принадлежат быки, бизоны и буйволы, фиксируются в европейской ископаемой летописи с раннего плиоцена, а позднее начинают быстро распространяться. Также значительное разнообразие обрели в плиоцене козлиные, к которым относятся козы, овцы и горные козлы.
На протяжении всего этого периода различные гиганты обитали также и в океанах. Пожалуй, самой впечатляющей была акула мегалодон (Otodus megalodon). Этот крупнейший хищник в истории планеты достигал длины 18 метров и массы 70 тонн[165]. Свое название он получил в 1835 году от швейцарского натуралиста Луи Агассиса, который изучал его огромные зубы, самые крупные из которых имели длину 18 сантиметров и весили больше килограмма. На челюстях твари этих зубов были сотни, и, как и положено такому монстру, он ел китов. Сила укуса мегалодона была в 5–10 раз больше, чем у большой белой акулы. На плавниковых и хвостовых костях ископаемых китов нередко видны следы, которые заставляют предположить, что мегалодон сначала откусывал локомоторные органы, а потом поедал изуродованную добычу. Мегалодоны появились в начале миоцена и затем становились все крупнее и крупнее. Самые огромные особи жили в плиоцене – непосредственно перед вымиранием этого вида примерно 2,6 миллиона лет назад 148.
Все больше гигантов попадало в Европу по суше. После перерыва в 10 миллионов лет с лишним возобновились миграции хоботных: на континенте появились новые виды, а потомки предыдущих мигрантов стали исчезать. Предки всех современных африканских и азиатских слонов, как и мамонтов, возникли в Африке в конце миоцена. В Европу мамонты мигрировали примерно 3 миллиона лет назад и вскоре породили южного мамонта (Mammuthus meridionalis) – особи этого вида весили 12 тонн и были приспособлены к жизни на европейских равнинах 149. В конце плиоцена в Европу прибыл также один родственник азиатского слона, но вскоре вымер, как и европейские дейнотериевые и гомфотериевые150.
Плиоцен ознаменовался появлением в Европе первых современных медведей. Овернский медведь (Ursus minimus) походил на современного гималайского медведя, но был чуть меньше. По всей видимости, от него произошел этрусский медведь (Ursus etruscus), так похожий на гималайского, что некоторые исследователи считают их одним животным. Европейскими потомками этого вида стали, как в сказке, три медведя: пещерный, бурый и белый[166].
Я не могу покинуть плиоцен, не попрощавшись с крохотными и малоизвестными амфибиями – пертунами. Просуществовав около 300 миллионов лет, они наконец угасли 2,8 миллиона лет назад – последние кости от них сохранились в известняковых трещинах около Вероны. Если бы они дожили до наших дней, мы бы восхищались ими как одними из самых почтенных земных созданий.
Состав европейской фауны в преддверии ледникового периода остается в какой-то степени загадкой: местонахождений с ископаемыми останками мало, а возможности для миграций многочисленны151. Одно богатое окаменелостями захоронение на юге Испании возрастом 2 миллиона лет приоткрывает нам окно в этот «затерянный мир». Здесь обнаружены останки более двух десятков видов млекопитающих, включая примитивную разновидность овцебыка (явно приспособленную к более теплым условиям, нежели современный овцебык), волка, жирафа, бурую гиену и кистеухую свинью (последние два зверя неизвестны в других местах Древней Европы, но процветают сегодня в Африке). Анализ окаменелостей позволил доктору Альфонсо Аррибасу и его коллегам разработать несложную гипотезу миграции – согласно бритве Оккама, чем проще объяснение, тем оно вероятнее[167].
Аррибас и его коллеги предположили, что европейская раннеледниковая фауна возникла в результате всего одного миграционного события, произошедшего почти 2 миллиона лет назад, и эта миграция шла через острова на месте нынешнего Гибралтарского пролива. Исследователи утверждают, что даже азиатские виды шли этим путем, предварительно пересекая Северную Африку. Однако всего через год после публикации эту теорию оспорили: специалисты по эволюции псовых объявили, что во французских местонахождениях возрастом примерно 3,1 миллиона лет найдены доказательства существования самого раннего волкоподобного создания – Canis etruscus152. Я полагаю, что мы еще далеки от полного понимания миграций, проходивших в Европе накануне ледникового периода. И ответы дадут только более тщательные раскопки.
III. Ледниковый период. 2,6 миллиона – 38 000 лет назад
Глава 22. Плейстоцен – ворота в современный мир
В 2009 году – том самом, когда Аррибас с коллегами опубликовали свое исследование о фауне Юго-Западной Европы «позднего плиоцена» возрастом 2 миллиона лет, – важные шишки из Международного союза геологических наук передвинули начало плейстоцена более чем на полмиллиона лет назад – с 1,8 миллиона до 2,6 миллиона лет. Обоснование заключалось в том, что ледниковые циклы (частью которых являются ледниковые эпохи) нужно включать в плейстоцен целиком, а первый ледниковый цикл начался 2,6 миллиона лет назад. Это было разумное решение, не в последнюю очередь потому, что еще больше сократило огрызочный плиоцен.
Термин «плейстоцен» предложил все тот же ветеран имянаречения геологических эпох Чарлз Лайель. Слово означает «наиболее новый»[168] и отражает тот факт, что примерно 70 % ископаемых моллюсков из сицилийских отложений, изученных почтенным профессором, принадлежали к существующим до сих пор разновидностям. В то время как начало плейстоцена определено подходящим образом, не могу сказать то же самое о его окончании. Международный союз геологических наук признает, что плейстоцен закончился примерно 11 700 лет назад, поскольку тогда завершился финальный этап последнего оледенения – поздний дриас. Затем наступила самая короткая геологическая эпоха – голоцен.
Ненавижу спорить, но если плейстоцен характеризовать ледниковыми циклами, то мы все еще живем в нем (или жили несколько десятилетий назад) – по той простой причине, что лед снова бы продвинулся, в соответствии с циклами Миланковича. Однако за последние два десятка лет объем парниковых газов вырос до такой степени, а планета так нагрелась, что ученые уверены: лед больше не вернется[169].
В настоящее время на рассмотрении Международного союза геологических наук находится предложение выделить еще один геологический период – антропоцен[170]. Предполагается, что его началом является момент, когда деятельность человека стала оказывать масштабное и неизгладимое влияние на отложения Земли. Возможно, подходящим маркером был бы момент, когда наши парниковые газы предотвратили возвращение льдов в будущем. При такой трактовке до конца XX века продолжался плейстоцен, а сейчас ему на смену пришел антропоцен.
Для плейстоцена характерны быстрые изменения климата, включая 11 масштабных ледниковых событий – ледниковий, или ледниковых эпох (наряду со множеством менее масштабных). Каждый раз ледники и ледяные щиты расширялись и покрывали землю продолжительное время, а затем таяли во время кратких периодов потепления. Ледниковые эпохи занимали 90 % времени плейстоцена, и при максимальном распространении лед покрывал 30 % планеты. В Северном полушарии вечная мерзлота или ледяная пустыня простирались на сотни километров южнее ледяных щитов. Еще бы чуть холоднее – и ледники могли бы достичь экватора[171].
Эти резкие климатические трансформации оставили множество свидетельств – от следов ледников до изменений в режиме осадков. Но только в 1837 году швейцарский ученый Луи Агассис, давший имя мегалодону, предложил идею о том, что большая часть Земли недавно находилась во власти льдов. В 1847 году он уехал в Соединенные Штаты, получив должность в Гарварде, и обнаружил в Новой Англии многочисленные доказательства своей гипотезы, включая массивные валуны, сдвинутые льдом. Однако причина ледниковых эпох оставалась загадкой, пока внимание на проблему не обратил сербский математик и весьма успешный инженер Милутин Миланкович.
Уроженец нынешней Хорватии Миланкович начал исследовать причины ледниковий в 1912 году. Однако строительство мостов и эксперименты с бетоном оставляли мало времени на изучение небесных материй. Когда разразилась Первая мировая война, Миланкович проводил медовый месяц в родной деревне, где столкнулся с политическими проблемами в Восточной Европе того времени. Он был арестован австро-венграми как гражданин враждебного государства и заключен в крепость Осиек в качестве военнопленного. Он писал:
Госпожа Миланкович, очевидно, была настроена менее оптимистично. Через коллег в Вене она организовала перевод Милутина в Будапешт[172]. Там с помощью других коллег в его распоряжении оказались библиотека Венгерской академии наук и Венгерского метеорологического института. Миланкович провел почти всю войну, беззаботно изучая климат других планет и великую загадку ледниковий, а в наступившем затем хрупком мире стал профессором математики в Белграде.
[159] Речь идет о героической, но безрассудной атаке легкой кавалерийской бригады во время Балаклавского сражения 25 октября 1854 года на позиции русской армии, защищенные артиллерией. Кавалеристам удалось пробиться к пушкам, но артиллерийский огонь и последующая атака русских улан привели к большим потерям в бригаде и бегству атакующих. – Прим. пер.
[160] Даже родной сын называл его бессердечным человеком. В науке же Оуэн беззастенчиво приписывал себе чужие открытия, заслуги и даже должности: однажды выдающийся зоолог Томас Гексли прочитал в журнале Churchill’s Medical Directory, что Оуэн является профессором естественной истории в Королевском горном училище. Гексли сильно удивился, поскольку эту должность занимал он сам. В журнале ему сообщили, что такие сведения предоставил лично Оуэн. – Прим. пер.
[161] Впоследствии, в 1856 году, Оуэн возглавил там отдел естественной истории, а позже стал инициатором создания общедоступного Музея естественной истории – до этого музеи естествознания предназначались исключительно для научной работы, и попасть туда было практически невозможно. – Прим. ред.
[162] Неясно, откуда взялось это расхожее описание инцидента. По сообщениям, ссылающимся на дневник самого Мантелла, он не упал, а спрыгнул с повозки перед неминуемой аварией, когда у кучера спутались вожжи. Сам он в вожжах не путался и не волочился по земле, но едва был не задет колесом по голове. Спина у него начала болеть ранее в том же году, но после инцидента состояние усугубилось. – Прим. ред.
[163] Строго говоря, с рук сходило не все. В 1844 году Оуэн опубликовал работу (позже удостоенную Королевской медали) об ископаемом моллюске Belemnites owenii, скромно назвав его в свою честь с подачи коллеги, которому приписал открытие. В действительности этого белемнита двумя годами ранее открыл натуралист-любитель Джозеф Пирс (он описал его под именем Belemnotheutis antiquus), тогда же он сделал о нем доклад в Геологическом обществе. Оуэн присутствовал на этом докладе, однако даже не упомянул Пирса в своей публикации. Когда правда выплыла наружу, разразился скандал, и Оуэна исключили из советов Зоологического и Королевского общества (свою руку к этому приложил и Гексли). – Прим. ред.
[165] По некоторым оценкам, мегалодон мог быть более 20 метров в длину и свыше 100 тонн весом. – Прим. ред.
[166] Гималайские медведи (Ursus thibetanus) тоже, возможно, возникли в Европе, а потом долгое время там жили: древнейший зуб этого вида, датированный ранним плиоценом, найден в Приднестровье, в плейстоцене они населяли южную половину Европы, Кавказ и Средний Урал (до 120 000 лет назад), и тогда же они стали распространяться в Азии. – Прим. ред.
[167] Уильям Оккам был францисканским монахом, жившим в XIV веке. Его помнят за изречение: «Среди конкурирующих гипотез следует выбирать ту, для которой нужно наименьшее количество предположений». [Разумеется, такой современной формулировки у Оккама нет – он писал так: «Многообразие не следует предполагать без необходимости… Все, что может быть объяснено из различия материй по ряду оснований, – это же может быть объяснено одинаково хорошо или даже лучше с помощью одного основания». Нельзя также утверждать, что самое простое объяснение будет самым вероятным. Бритва Оккама всего лишь предлагает сначала рассматривать простое объяснение, а переходить к сложным только в том случае, если простого окажется недостаточно. – Прим. пер.]
[168] От др.-греч. πλεῖστος – «самый многочисленный», καινός – «новый». – Прим. пер.
[169] Автор книги известен как активный сторонник теории антропогенного глобального потепления. Разумеется, существуют ученые, которые не разделяют его взглядов на степень воздействия человека на климат и предполагают, что голоцен, в котором мы живем, является очередным межледниковьем, а после него (через несколько тысяч лет) нас ожидает новое оледенение. – Прим. пер.
[170] От др.-греч. ἄνθρωπος – «человек», καινός – «новый». – Прим. пер.
[171] Вопрос, почему оледенение не распространилось на всю поверхность планеты, еще обсуждается. Одним из возможных факторов были полярные пустыни, пыль из которых могла покрывать лед, делая его более тусклым. Важную роль в усилении слабой тенденции к потеплению (которую инициировали астрономические факторы) играли океаны, потому что теплая вода содержит меньше газа, чем холодная.
[172] Вмешался бывший преподаватель Миланковича, австрийский математик профессор Эммануил Субер, подавший прошение об освобождении его из тюрьмы и переводе в Будапешт, где Миланкович просто ходил отмечаться в полицейский участок. – Прим. пер.